Кошки-мышки - Наталья Тимошенко

Насилу удалось заставить себя успокоиться: еще немного – и начнет задыхаться. Элиза все это время обнимала ее и осторожно гладила по волосам и, только когда она наконец перестала всхлипывать, спросила:

– Плохой сон?

– Не то слово, – скривилась Яна, вспоминая приснившееся.

Разве подобный кошмар можно назвать просто плохим сном? Плохой сон – это когда снится, что ты пришла на зачет неподготовленной. Или что застала своего парня в постели с другой. Или тебя преследует маньяк. А это – не плохой сон. Это самый настоящий кошмар!

– Хочешь, выпьем чая, чтобы ты успокоилась окончательно?

Яна хотела. И даже не чая, а чего-нибудь покрепче, но сказать постеснялась, что на самом деле было не очень-то на нее похоже. Яна Васильева крайне редко стеснялась. И тем не менее, хоть ей уже исполнилось девятнадцать, а Элиза была всего на десять лет ее старше, говорить, что в три часа ночи выпила бы что-то гораздо крепче чая, Яна не решилась. Мало того, что Элиза – ее бывшая учительница, так еще и практически мачеха. Пусть они с папой так до сих пор и не поженились, но живут вместе уже не первый год. А штамп в паспорте – простая условность.

Отца дома не было, он уехал по делам в соседний город, там и остался ночевать, поэтому они не боялись никого разбудить, дверь на кухню закрывать не стали. Элиза зажгла над столом неяркое бра, и Яна будто впервые увидела эту кухню. Нет, она много раз здесь бывала, даже ужинала при свете бра, но никогда раньше не понимала, насколько тут уютно и насколько людям необходим такой уют.

С десяти лет Яна жила вдвоем с отцом в маленьком городке, окруженном лесами и болотами. Папа был хорошим хозяином, зарабатывал на жизнь тем, что делал мебель, поэтому в их доме с нею проблем не было. Но мало иметь хорошую мебель, чтобы создавать уют. Папа этого по-мужски не умел, и Яну тоже никто не научил. У них на кухне даже занавесок не было, не говоря уже о милых глазу картинах и статуэтках.

К тому моменту, как в их жизни появилась Элиза, Яне было уже почти шестнадцать. Но первое время они собирали вещи, чтобы переехать на новое место жительства, потом обустраивались здесь, а затем Яна закончила школу и уехала учиться в другой город. Жила сначала на съемной квартире, потом в общежитии. Так и получилось, что за девятнадцать лет жизни ей не у кого было научиться создавать уют. На ее кровати не лежали клетчатые пледы, на стене не висели постеры, а посуда была куплена в обычном гипермаркете. И никогда до этого момента она не задумывалась, что бывает по-другому. Что ей нужно по-другому. Сейчас, когда Элиза щелкнула кнопкой и по кухне разлился желтоватый свет, разогнавший по углам тени, мягко осветивший скатерть на столе, огромный букет цветов в вазе, занавески на окне, милые фотографии на стене, она поняла, что даже горький привкус сна стал не таким ощутимым, страх уменьшился и уже не хотелось бежать в ванную и оттирать руки от невидимой крови.

Элиза поставила чайник на плиту, огляделась в поисках спичек и, не найдя, легонько взмахнула рукой, спустив с ладони язычок пламени, мгновенно поджегший конфорку. Яна уже давно должна была привыкнуть к таким вещам, но каждый раз не могла сдержать восхищенного взгляда.

Пока чайник закипал, Элиза села напротив Яны, подперла щеку кулаком и уставилась на нее.

– Расскажешь, что приснилось? – заметив ее заминку, добавила: – Говорят, чтобы кошмар не сбылся, его обязательно нужно рассказать.

Рассказывать Яне не хотелось не потому, что в ее сне было что-то тайное или постыдное. Ей было страшно вспоминать то липкое чувство ужаса, которое не позволяло проснуться, не пропускало к ней ничего другого. Но Элиза права, лучше поделиться. Конечно, они обе не считали, что в таком случае сон не сбудется, но знали, что рассказать другому полезно для успокоения. Именно для этого люди и делятся секретами: чтобы разделить их тяжесть с кем-то другим.

– Я была в темноте, – начала Яна, разглядывая отблески света в золотистых волосах Элизы. – И мне было так страшно, как будто в мире ничего, кроме страха, и не осталось вовсе. Казалось, что я ничего не вижу и не слышу, только чувствую что-то липкое на ладонях. Потом стало чуть светлее, и я увидела, что мои руки выпачканы кровью, очень много крови вокруг. А в ладонях я держу сердце, и оно еще бьется!

Яна и сама не заметила, как по щекам потекли слезы. Только когда Элиза протянула руку и погладила ее по щеке, вытирая их, поняла, что и сама снова дрожит. Замолчать и не лезть глубже в неприятные воспоминания не получалось. Особенно когда руки уже сжимают горячую чашку, а напротив сидит человек, который всегда поддержит.

– Но самое главное, что это уже третий такой сон за последний месяц, – все-таки добавила она.

– Всегда один и тот же? – уточнила Элиза.

– Да.

Яна замолчала, и Элиза тоже молчала, глядя в чашку и о чем-то думая.

– Как думаешь, это что-то значит? – осторожно спросила Яна.

– Наши сны всегда что-то значат, – пожала плечами Элиза. – Как минимум для нас самих. Ты уверена, что недавно не произошло ничего такого, что тебя впечатлило бы? Может быть, кадры какой-нибудь аварии? Страшный фильм?

Яна нервно фыркнула.

– Я, конечно, довольно впечатлительная, как говорит папа, но не настолько. Да и не припомню ничего такого. Сны появились будто из ниоткуда.

– И в целом никаких потрясений в жизни не было?

– Если не считать того, что я не сдала зачет по Уголовному праву, никаких. Ты всегда в курсе всех моих потрясений.

– Что ж, тогда действительно непонятно и пугающе, – признала Элиза.

Вот за это она всегда Яне нравилась. Если Элиза чего-то не знала и не понимала, она не пыталась давить разницей в возрасте и непременно отстаивать свое мнение, придумывая его на ходу. Яна и сейчас не ждала, что Элиза непременно что-то придумает, достаточно было просто выговориться.

– Может, мне сходить к какой-нибудь гадалке? – не то в шутку, не то всерьез предложила Яна. – Вдруг это вещий сон.