Детакто

Дамир Майкенов

Часть первая

«Процедурень»

Солнце трусливо пряталось за тучами. Порывистый ветер гнул лысеющие кроны редких в этой местности деревьев. Сорванная листва вихрем носилась по воздуху в танце с песком. Печально выли провода, напоминая о голодных волках, которых в лунные ночи иногда было слышно издалека. Скрипела колючая проволока, плотной и острой спиралью украшавшая высокие заборы по периметру. Раздавались грозные матерные выкрики, гудки, грохоты, свисты, совершенно не пугавшие местное воронье.

Казалось, именно здесь, в этом богом забытом месте, – у самой большой в области исправительной колонии строгого режима, – родилась эта промозглая, ветреная, жутко холодная осень, чтобы затем начать свое торжественное шествие по миру.

Грунтовая дорога, уходящая от одностворчатых железных ворот, криво взбиралась на холм вдалеке и исчезала за ним. По этой дороге в сторону исправительной колонии медленно шел одинокий человек в серой тюремной одежде. Он буквально волочил ноги, шатаясь от изнеможения, и часто спотыкался о дорожные ухабы. При неровной ходьбе руки его неконтролируемо болтались вдоль тела, словно у безвольной мягкой игрушки.

На сторожевой вышке прямо над тюремными воротами скучал уставший от однообразия снайпер-надсмотрщик. Он хмуро наблюдал за небольшой группой заключенных, возившихся с мусором на территории тюрьмы. Его цепкий взгляд внимательно высматривал потенциальную жертву, а руки, державшие винтовку наготове, будто только и ждали повода для рокового выстрела. Каждый раз, когда он представлял убегающую от его пули спину, его покрасневшие от недосыпа глаза вдруг загорались недобрым огоньком, а бескровные губы сжимались в тонкую дугу.

Надсмотрщику наскучили вялые и прилежные мусорщики. Он решил оглядеть местность и только сейчас неожиданно для себя заметил устало приближающегося путника.

– Это еще кто? – буркнул снайпер-надсмотрщик.

Он молниеносно вскинул винтовку, нацелил ее на дорогу и вгляделся в оптический прицел.

В перекрестии тонких черных линий он разглядел следующее. Изможденный человек вяло шаркал заплетающимися ногами. На нем отсутствовала обувь; с одной лодыжки сползал дырявый носок, вторая ступня вовсе была боса. Грязные изношенные штанины заканчивались у колен рваными лоскутами. От ширинки расползалось темное пятно. Нижние пуговицы рубашки были оторваны; один рукав держался на клочке ткани, готовый сползти на запястье. Волосы были взъерошены ветром, а иссохшее и морщинистое лицо с впалыми щеками казалось выпачканным в саже. Рот приоткрыт, потрескавшиеся губы дрожали от холода, а пустой взгляд не выражал ничего, кроме вины и глубокого отчаяния.

Надсмотрщик узнал приближающегося путника и не поверил своим глазам.

– Охренеть, – выдохнул он. – Бродяга, это ты?

Человек, которого действительно когда-то прозвали Бродягой, из последних сил подошел ближе к тюремным воротам.

– Стоять! Стреляю на поражение! – послышался сверху крик надсмотрщика.

Бродяга остановился, сделав последний неуверенный шаг чисто по инерции. Руки его продолжали безвольно висеть вдоль туловища. Выпачканные в грязи кисти с застывшими пальцами и отросшими ногтями болтались у бедер.

– Бродяга, ты ли это? – крикнул надсмотрщик.

Человек без сил рухнул на колени и, дрожа от холода, поднял умоляющий взгляд на сторожевую вышку.

– Это я-а-а, – в отчаянии завыл он.

– Изменился немного, я смотрю. Прямо не узнать тебя. Брови выщипал, что ли? – Надсмотрщик громко рассмеялся, довольный своей шуткой, но затем грозно добавил: – Ты чего обратно вернулся, бестолочь?

Бродяга в голос зарыдал:

– Пожалуйста, впустите меня! Примите меня назад, умоляю вас. Простите меня за все. Я хочу назад. Впустите обратно.

У надсмотрщика это вызвало лишь ухмылку.

Конечно, он понимал, что Бродяга обращался не к нему лично, а ко всем сотрудникам тюрьмы, кто мог его в этот момент слышать, но снайпер-надсмотрщик решил принимать его мольбу лишь на свой счет.

– Я ведь умру так, – продолжил рыдать Бродяга.

– Все мы когда-нибудь умрем, – ответил ему надсмотрщик.

– Я хочу есть.

– А в тюрьме сейчас обед, макароны! – с известным акцентом крикнул надсмотрщик.

– Я замерз.

– Не май месяц на дворе.

– Пожалуйста-а-а! – во всю глотку завопил Бродяга.

– Хватит тут орать, шизик. Иди отсюда.

– Помогите мне!

– Ты уже сделал свой выбор, идиотина. – Надсмотрщик будто бы потерял терпение. – Надо было раньше мозгами своими шевелить. Смотри, какой простор вокруг, свобода, красота. Ты же этого всегда хотел, да? Так что кру-угом и шагом марш отсюда!

Бродяга, захлебываясь в рыданиях, склонился, словно в намазе, и уперся лбом в холодную землю. Крупные слезы капали из его глаз и мгновенно впитывались в почву. Из носа текла простудная жидкость, но он не мог ее утереть. Руки его безвольно распластались по земле, словно у покойника.

– Пожалуйста, – проскулил Бродяга. – Помогите мне.

* * *

В это время в одной из аудиторий административного здания четверо мужчин нетерпеливо ждали одного заключенного. Трое из них сидели в ряд за длинным столом; двое первых были приглашенными членами специальной комиссии.

Слева буквально утопал за столом полненький краснощекий мужичок с добродушным лицом. Он с интересом перебирал и изучал бумаги, лежащие перед ним.

Второй мужчина был его полной противоположностью. Своей худобой и сутулостью он больше напоминал фонарный столб. Его длинная шея, казалось, вот-вот могла переломиться, не выдержав веса головы со всей рыжей шевелюрой. Большие очки с толстыми, словно лупы, линзами еще больше делали его похожим на уличный фонарь.

– Долго еще? – простонал он.

– Уже ведут, – ответил третий сидящий за столом человек. Это был главный врач исправительной колонии в своем неизменном белом халате и стетоскопом на шее. Его тут знали практически все. Помимо того, что заключенные при поступлении в тюрьму проходили у него поверхностное обследование, почти каждый из них через некоторое время попадал в лазарет из-за несварения желудка, разорванного ануса или сломанных ребер.

Четвертым присутствующим в аудитории человеком был сам начальник тюрьмы. Этот крепкий мужчина с суровым лицом вызывал уважение с первого взгляда. Выглядел он богато и элегантно, будто перед собственной свадьбой, не хватало только цветка на лацкане. Он стоял у широкого окна и наблюдал за Бродягой, который в это время молил надсмотрщика о милосердии у тюремных ворот.

– Что же вы все суки такие? – донесся до аудитории очередной крик Бродяги. – Помогите мне, пожалуйста! Я ведь умру так.

– Бродилин, мать твою, – процедил сквозь зубы начальник, – какого хрена тебя обратно принесло?

В этот момент дверь открылась, и в сопровождении надзирателя в аудиторию вошел заключенный. Им оказался грустный мужчина под сорок в серых тюремных штанах и рубашке; такого же цвета вязаная шапка была скручена на макушке. Он был криво острижен, но небрит; короткая соломенная челка торчала над широким лбом; взгляд его был усталый, но большие карие глаза выражали решимость и упрямство.

– Наконец-то, явился, – буркнул начальник. Он отошел от окна и сел у края стола рядом с тюремным врачом.

Заключенного подвели к одинокому стулу.

Он стянул шапку и решительно взял первое слово:

– Лавров Андрей Сергеевич. Личный номер: пятьдесят один десять, восьмой отряд. Статья сто пятая часть первая Уголовного кодекса, предумышленное убийство, невиновен, двенадцать лет.

На слове «невиновен» заключенный сделал особый акцент.

– Садитесь, Андрей Сергеевич, – сказал толстячок.

– Уже сижу, – недовольно буркнул Андрей, но

Предыдущая страница 1 Следующая