Норма. Тридцатая любовь Марины - Владимир Сорокин

– Восемнадцатого, товарищ полковник.

– Так. Докладывайте дальше.

– В квартире номер четырнадцать он спираль переменил на плитке, подновил дырявое ведро. У него, товарищ полковник, гремят в карманах слитки – олово, свинец и серебро.

– Интересно…

– Ходики собрать и смазать маслом маленького мастера зовут. Если, товарищ полковник, электричество погасло, золотые руки тут как тут. Пробку сменит он, и загорится в комнатах живой весёлый свет. Мать руками этими гордится, товарищ полковник, хоть всего парнишке десять лет…

Полковник усмехнулся:

– Как же ей, гниде бухаринской, не гордиться?

Через четыре дня переплавленные руки парнишки из квартиры номер пять пошли на покупку поворотного устройства, изготовленного на филиале фордовского завода в Голландии и предназначенного для регулировки часовых положений ленинской головы у восьмидесятиметровой скульптуры Дворца Советов.

Рожок

Порхает утренний снежок и на затворе тает вдруг.

– Средь боя слышу я рожок – необычайно нежный звук! – воскликнул комбриг, разглядывая в бинокль поле боя.

Над полуоткрытым блиндажём свистели пули. В воздухе пахло гарью.

Комбриг крепче прижал бинокль к глазам:

– И автомат к плечу прижат. Захлёбывается огнём…

Сзади подошёл политрук:

– Это, товарищ комбриг, – для залпа общего сержант команду подаёт рожком.

Комбриг опустил бинокль, нахмурил брови:

– Декабрьский снег – что козий пух. Не здесь ли в прошлые года я слушал, как играл пастух, ведя задонские стада?

Политрук вздохнул:

– Но взял оружие народ строителей и пастухов. Его на подвиги зовёт прозрачный, нежный звук рожков.

Комбриг повернулся, посмотрел на него ввалившимися от постоянной бессонницы глазами:

– Дорогой горя и тревог шагай, сражайся и терпи. Ещё услышим мы рожок в безмолвной утренней степи.

Политрук понимающе кивнул и молодцевато одёрнул портупею.

Их вывели в степь утром.

Солнце ещё не встало – на востоке розовела мутная дымка.

Снег громко хрустел под ногами отделения смершевцев.

Комбриг и политрук двигались бесшумно – они были босы и шли в одном заледенелом исподнем. Руки их были скручены колючей проволокой.

– Отделение, стой! – скомандовал высокий сержант, и затянутые в полушубки солдаты остановились.

– Готовсь!

Смершевцы сдёрнули автоматы, приложили к тугим плечам.

Комбриг поцеловал политрука в поседевший за одну ночь висок. Политрук неловко придвинулся к нему, ткнулся лицом в окровавленную рубаху и заплакал.

– Да здравствует великий Сталин! – выкрикнул комбриг хриплым голосом.

Сержант вынул из-за пазухи инкрустированный серебром и перламутром рожок и приложил к посиневшим губам.

В память о встрече

Серёжа надел шинель и повернулся к Лиде:

– Слушай, подари мне на прощанье пару милых пустяков. Папирос хороших, чайник, томик пушкинских стихов…

Лида грустно улыбнулась, сняла с полки Пушкина, потом пошла на кухню.

Серёжа застегнул пуговицы шинели, надел пилотку и стал листать томик.

Вскоре Лида вышла с чёрным мешочком и небольшим жестяным чайником:

– Вот, Серёженька. Табаку у меня нет.

– А это что?

– Сухари.

– Ну что ж. Чудесно.

– Возьмёшь?

– Ещё бы! Жизнь армейца не балует, что ты там ни говори… Только ты знаешь, я б хотел и поцелуи захватить, как сухари.

Лида улыбнулась, положила чайник с сухарями на стол.

Серёжа развязал вещмешок, стал запихивать в него чайник и Пушкина:

– Может, Лид, очень заскучаю, так вот было бы в пути и приятно вместо чаю губы тёплые найти.

– Неужели приятно?

– Лидка! Если свалит смерть под дубом, всё равно приятно, чтоб отогрели эти губы холодеющий мой лоб.

Он подошёл к ней, обнял:

– Подари… авось случайно пощадят ещё в бою. Я тогда тебе и чайник и любовь верну свою!

Лида вздохнула, пошла в спальню.

Кровать была не прибрана. На тумбочке стояла порожняя бутылка портвейна с двумя стаканами.

Лида открыла платяной шкаф, заглянула внутрь.

Поцелуи лежали на третьей полке под стопкой белья между двумя ночными рубашками.

– Сколько тебе, Серёж? – крикнула Лида.

– Да не знаю… сколько не жалко…

Она отсчитала дюжину и в пригоршнях вынесла Серёже:

– Держи.

– Во, нормально.

Он развязал мешочек с сухарями, высыпал туда поцелуи:

– Спасибо, милая.

Лейтенант СМЕРШа Горностаев, лично расстрелявший рядового Сергея Ивашова по приговору военного трибунала за распространение пораженческих слухов, лично же и распределял его вещи.

Жестяной чайник достался сержанту Сапунову, запасные сапоги – старшине Черемных, флягу со спиртом лейтенант отдал майору Крупенко.

Вечером, когда усталые офицеры СМЕРШа пили чай в землянке, Горностаев вспомнил про оставшиеся ивашовские сухари, достал мешочек и потряс над грубым столом.

Сухари вперемешку с поцелуями посыпались на свежеструганые доски.

– Что это такое? – Крупенко взял поцелуй.

– А чёрт его знает, товарищ майор, – пожал плечами Горностаев.

– Что, прямо вместе с сухарями и лежало?

– Так точно.

Крупенко понюхал поцелуй, откусил, прожевал и выплюнул:

– Хуйня какая-то…

Капитан Воронцов тоже откусил:

– Жвачка, наверно. Американцы, наверно.

– Та ну её к бису, эту живачку! Поотравимсь ещё… – Крупенко выбрал поцелуи из сухарей, протянул лейтенанту Огурееву:

– Ну-ка, Сашок, кинь у печурку…

Огуреев отворил дверцу печки и швырнул поцелуи в огонь. Затрещало, запахло чем-то приторным.

Огуреев закрыл дверцу, снял с печки чайник, понёс к столу.

Горностаев подвинул ему томик Пушкина, Огуреев поставил на него чайник.

– О це добре… – Крупенко протянул Огурееву кружку: – Плесни-ка.

Огуреев стал наливать кипяток.

Шторм

Пять вымпелов кильватерной колонной держали курс в открытый океан. Над кораблями ветер просоленный чернел, перерастая в ураган. Всю ночь прошли в переплетенье молний. То свет слепил, то мрак вставал стеной. И освещенные грозою волны в форштевень бились белой головой, по клотики эскадру зарывали в густую пену оголтелых вод, и, как в чугун закованные дали, качали ослеплённый небосвод. На баке гнуло леерные стойки и мяло у орудий волнорез. И обмывая брызгами надстройки, корабль то под гору, то в гору лез. Утрело. Флаг метался на флагштоке, летел, как птица, белый с голубым. И проясняясь, небо на востоке рассачивало тучи, словно дым. Пять вымпелов у рей – пять красных молний! Да соль у командира на плечах. А корабли из шторма шли на полном, покачиваясь грозно на волнах.