Ревущий полдень. В хорошо проветриваемом подвальчике на Сорок второй улице меня уже ждал Гэтсби на обед. Моргая ослепленными от залитой ярким солнечным светом улицы глазами, я различил его темный профиль в передней и увидел, что он с кем-то беседует.

– Мистер Каррауэй, это мой друг мистер Вольфсхайм.

Маленький, с приплюснутым носом еврей поднял свою большую голову и навел на меня два своих густых пучка волос, колосящихся в обеих его ноздрях. Через мгновение из полутьмы показались его маленькие глазки.

– И я посмотрел ему в глаза, – сказал мистер Вольфсхайм, усердно пожимая мне руку. – И что, как вы думаете, я сделал?

– Что же? – спросил я вежливо.

Но этот вопрос, очевидно, был адресован не мне, потому что он бросил мою руку и покрыл Гэтсби своим выразительным носом.

– Я вручил деньги первому встречному и сказал ему: «Не давай этому ни пенса, пока он не закроет рот». И он тут же закрыл свой рот.

Гэтсби взял каждого из нас за руку и повел в зал ресторана, и мистер Вольфсхайм проглотил новую фразу, которую начинал говорить, и тут же погрузился в сомнамбулическую задумчивость.

– Виски с содовой и льдом? – спросил метрдотель.

– Миленький здесь ресторанчик, – сказал мистер Вольфсхайм, глядя на пресвитерианских нимф на потолке. – Но мне больше нравится тот, что напротив!

– Да, виски с содовой и льдом, – согласился Гэтсби, потом в сторону мистера Вольфсхайма:

– Там очень жарко.

– Да, там жарко и тесно, – сказал мистер Вольфсхайм, – зато сколько воспоминаний!

– Что за ресторан? – спросил я.

– Старый Метрополь.

– Старый Метрополь, – грустно растягивая слова, сказал задумчиво мистер Вольфсхайм. – Полный лиц, уже умерших и ушедших. Полный врагов, теперь уже исчезнувших навсегда. Никогда не забуду, сколько буду жить, ту ночь, когда там убили Рози Розенталя. Нас было шестеро за столом, и Рози много ел и пил всю ночь. Уже перед самым утром официант с веселым видом подошел к нему и сказал, что кто-то хочет поговорить с ним на улице. – Хорошо, – говорит Рози и начинает вставать, а я тяну его за руку, чтоб он сел на свой стул.

– Пусть эти негодяи сами войдут сюда, если они хотят тебя, Рози, но ты не выходи; прошу тебя, помоги мне, выйди из этой комнаты.

– Было уже четыре часа утра, и если бы подняли шторы, можно было бы увидеть дневной свет.

– И он вышел? – спросил я невинным тоном.

– Конечно, вышел! – Нос мистера Вольфсхайма сверкнул на меня негодующе. – Дойдя до двери, он повернулся ко мне и говорит: «Не давай официанту унести мой кофе!» Потом он вышел на тротуар, и они всадили ему три пули в его полный живот и уехали.

– Четверо из них были казнены на электрическом стуле, – сказал я.

– Пятеро – с Беккером. Его ноздри повернулись ко мне заинтересованно. – А вы, как я понимаю, хотите установить деловой гонтагт?

Непосредственное соседство двух его последних фраз было ужасающим. Гэтсби ответил за меня:

– О, нет! – воскликнул он. – Это не тот человек!

– Не-ет? – повторил мистер Вольфсхайм разочарованно.

– Это просто друг. Я говорил вам, что мы поговорим об этом в другой раз.

– Тогда прошу прощения, – сказал мистер Вольфсхайм, – я принял вас за другого.

Прибыло блюдо с сочным рубленым мясом и картофелем, и мистер Вольфсхайм, забыв о более сентиментальной атмосфере старого Метрополя, начал есть со свирепой деликатностью. Его глаза тем временем очень медленно совершали осмотр всей комнаты, завершив в итоге круг поворотом головы в сторону сидевших прямо позади него. Я думаю, что, если бы не мое присутствие, он не преминул бы заглянуть на мгновение и под наш стол.

– Послушай, старик, – сказал Гэтсби, наклонившись ко мне. – Боюсь, я немного рассердил тебя сегодня утром в автомобиле.

На его лице снова отразилась эта его улыбка, но на этот раз я устоял против нее.

– Я не люблю загадок, – ответил я, – и я не понимаю, почему ты не можешь прямо и откровенно сказать мне, чего ты хочешь. Для чего нужно, чтобы все это проходило через мисс Бейкер?

– О, не волнуйся: здесь нет никакой двойной игры, – заверил он меня. – Мисс Бейкер – великая спортсменка, как ты знаешь, и она никогда бы не стала ввязываться во что-то нечистое.

Вдруг он глянул на часы, подскочил и выбежал из комнаты, оставив меня за столом наедине с мистером Вольфсхаймом.

– Ему нужно позвонить, – сказал мистер Вольфсхайм, провожая его глазами. – Прекрасный парень, вы не находите? Стройный на вид и настоящий джентльмен.

– Да.

– Он выпускник Оггсфорда.

– Вот как?!

– Он посещал Оггсфордский колледж в Англии. Вы знаете Оггсфордский колледж?

– Слышал о нем.

– Это один из самых знаменитых колледжей в мире.

– Вы давно знаете Гэтсби? – поинтересовался я.

– Несколько лет, – ответил он удовлетворенно. – Я имел удовольствие познакомиться с ним сразу после войны. Но после часовой беседы с ним я понял, что нашел человека аристократического происхождения. Я сказал тогда себе: «Это тот человек, которого ты захотел бы привести к себе домой и представить своей маме и сестре». Он сделал паузу. – Я вижу, вы смотрите на мои запонки?

На самом деле я не смотрел на них, но теперь посмотрел. Они состояли из кусочков слоновой кости странной, но чем-то очень знакомой формы.

– Лучшие образцы человеческих коренных зубов, – сообщил он мне.

– Однако! – Я рассмотрел их поближе. – Идея, конечно, очень интересная.

– Да. – Он подкатил рукава под пиджак. – Да, Гэтсби очень аккуратен насчет женщин. Он никогда и взгляда лишнего не бросит на жену своего друга.

Когда объект этого инстинктивного доверия вернулся к столу и сел, мистер Вольфсхайм выпил залпом свой кофе и встал на ноги.

– Спасибо за ланч, – сказал он. – И теперь я убегаю от вас, молодые люди, чтобы не обременять вас далее своим присутствием.

– Не торопись, Мейер, – сказал Гэтсби без энтузиазма. Мистер Вольфсхайм поднял руку как при благословении.

– Вы очень любезны, но я человек другого поколения, – объявил он торжественно. – Вы сидите здесь и обсуждаете ваш спорт, и ваших молодых девушек, и ваш с… – Последнее существительное он заменил еще одним взмахом руки. – А мне уже пятьдесят лет, и я не стану долее навязывать вам свое присутствие.

Когда он пожимал нам руки и поворачивался, чтобы уйти, его трагический нос все время дрожал. Я спрашивал себя, не сказал ли я чего-то такого, что могло его обидеть.

– Иногда он становится очень сентиментальным, – пояснил Гэтсби. – Сегодня как раз такой день. Он довольно известная личность в Нью-Йорке – обитатель Бродвея.

– Кто же он такой? Актер?

– Нет.

– Зубной врач?

– Кто? Мейер Вольфсхайм? Не-ет, он биржевой спекулянт.

Гэтсби сделал паузу, затем добавил холодно:

– Это тот человек, который подстроил поражение в Мировой лиге 1919 года.

– Подстроил поражение в Мировой лиге?? – повторил я. То, что это мог кто-то подстроить, поразило меня. Я знал, конечно, что Мировая Лига в 1919-м была договорной, но я как-то не задумывался об этом; и даже если бы задумался, это мне представилось бы как что-то, что произошло самой собой, как следствие какой-то неизбежной цепи событий. Мне никогда и в голову не приходило, что один человек может приступить к игре, зная, что в него верят пятьдесят миллионов, с одной-единственной целью вора, взламывающего сейф.

– Как ему удалось такое сделать? – спросил я через минуту.

– Просто он увидел для себя удобный случай.

– Почему же он еще не в тюрьме?

– Они не могут поймать его, старик. – Он хитрый и умный.

Я настоял на том, что чек оплачиваю я. Когда официант принес мне сдачу, я увидел в переполненном кафе лицо Тома Бьюкенена.

– Пойдем со мной, на минутку, – сказал я. – Мне нужно кое с кем поздороваться.

Увидев нас, Том подскочил и сделал несколько шагов в нашу сторону.

– Где ты пропадаешь? – настойчиво спросил он. – Дэйзи вне себя из-за того, что ты не зашел.

– Это мистер Гэтсби, мистер Бьюкенен.

Они кратко пожали друг другу руки, и на лице Гэтсби появилась какая-то странная напряженность и замешательство.

– И все-таки, где ты пропадал все это время? – потребовал от меня отчета Том.

– Как получилось, что ты заехал так далеко на обед? – Я обедал с мистером Гэтсби. – Я повернулся в сторону мистера Гэтсби, но его уже и след простыл.

– Одним октябрьским днем тысяча девятьсот семнадцатого, – рассказывала Джордан Бейкер в тот вечер, сидя очень прямо на стуле с прямой спинкой на террасе ресторана в отеле «Плаза», – я шла из одного места в другое, половина пути по тротуарам, половина – по траве. Мне больше нравилось ходить по траве, так как я была в туфлях, привезенных из Англии, с резиновыми выступами на подошвах, которые вгрызались в мягкий грунт. На мне также была новая клетчатая юбка, слегка приподнимавшаяся на ветру, и каждый раз, когда это происходило, трепетавшие на фасадах всех домов красно-бело-голубые флаги замирали, как по команде, и, вытянувшись в струнку, говорили: «Фу-фу-фу!» предосудительно.

Самый большой из этих флагов и самый большой из всех газонов принадлежали дому Дэйзи Фэй. Ей было всего восемнадцать – она была на два года старше меня и была первой девушкой в Луисвилле. Она одевалась во все белое, и даже ее маленький родстер был белого цвета; телефон в ее доме не умолкал весь день: взволнованные голоса молодых офицеров из Кэмп-Тэйлора требовали для себя привилегии завладеть ее вниманием на предстоящий вечер. «Ну хотя бы на часок!»

Когда я проходила мимо ее дома в то утро, ее белый родстер стоял у обочины, а она сидела в нем рядом с каким-то лейтенантом, которого я никогда раньше не видела. Они были настолько сосредоточены друг на друге, что она заметила меня, только когда я была уже в пяти футах от нее.

– Привет, Джордан! – неожиданно позвала она меня. – Подойди сюда, пожалуйста.

Я была польщена тем, что она захотела поговорить со мной, поскольку из всех старших девушек она вызывала во мне наибольшее восхищение. Она спросила меня, не иду ли я в «Красный Крест» делать повязки. Я ответила, что иду. Тогда она попросила меня передать им, что ее сегодня не будет. Офицер смотрел на Дэйзи все время, пока она говорила, тем взглядом, каким каждая молодая девушка хочет, чтобы на нее смотрели иногда, и поскольку его взгляд показался мне таким романтическим, этот эпизод остался в моей памяти. Звали его Джей Гэтсби; он не попадался мне на глаза более четырех лет с тех пор, и даже после того, как я встретила его на Лонг-Айленде, я не сообразила, что это тот самый офицер.

Это было в тысяча девятьсот семнадцатом году. В следующем году у меня самой было уже несколько воздыхателей, и я начала тогда играть в турнирах, поэтому я не пересекалась с Дэйзи очень часто. Она водилась с теми, кто был немного старше ее, если вообще с кем-либо водилась. О ней ходили самые невероятные слухи: как ее мать однажды вечером застала ее складывающей чемодан, чтобы ехать в Нью-Йорк попрощаться с одним солдатом, который отправлялся за океан. Близкие ее, конечно, не пустили, после чего она не разговаривала с ними несколько недель. После того случая она больше уже не крутила романы с солдатами, а только с несколькими оставшимися в городе близорукими юношами с плоскостопием, которых не брали в армию совсем.

К следующей осени жизнь ее уже снова была развеселой дальше некуда. Ее дебют состоялся после Перемирия, и где-то в феврале она была помолвлена с выходцем из Нью-Орлеана. В июне она вышла замуж за Тома Бьюкенена из Чикаго с такой помпой и шиком, о каких в Луисвилле никогда даже не слыхали. Он прикатил с сотней человек в четырех личных авто и выкупил целый этаж в отеле «Мюльбах», а за день до свадьбы он подарил ей ожерелье из жемчуга стоимостью в триста пятьдесят тысяч долларов.

Я была ее дружкой. Я вошла в ее комнату за час до свадебного пира и нашла ее лежащей на постели: она была милой, как июньская ночь, в своем платье в цветах и… вдрызг пьяной. В одной руке у нее была бутылка Сотерна, а в другой письмо.