То был выстрел наугад, и все же нюх репортера его не подвел. Молва о Гэтсби, распространяемая сотнями тех, которые воспользовались его гостеприимством и тем самым тотчас стали авторитетными «знатоками» его прошлого, возрастала все лето, пока не доросла до таких размеров, когда роль героя новостей ему уже была обеспечена. Современные легенды, такие, как «подземный трубопровод в Канаду», приписывали славу ему, а также упорно продолжал ходить слух о том, что он вообще живет не в доме, а в лодке, которая выглядит, как дом, и перемещается тайно вдоль берега Лонг-Айленда. Только вот почему эти досужие домыслы доставляли удовольствие Джеймсу Гэтцу из Северной Дакоты, трудно сказать.

Джеймс Гэтц – таково было его настоящее, или, по крайней мере, законное, имя. Он изменил его в семнадцатилетнем возрасте и в один очень своеобразный момент, ознаменовавший собой начало его карьеры, – когда он увидел, как яхта Дэна Коди бросает якорь на самой коварной отмели Верхнего озера. Джеймс Гэтц это увидел, прогуливаясь вдоль берега в тот вечер в драном зеленом свитере и в парусиновых шортах, но уже Джей Гэтсби нанял весельную лодку, доплыл на ней до яхты «Tuolomee» и сам сообщил Коди о том, что тот может поймать ветер и разбиться за полчаса.

Я думаю, что это имя он уже давно заготовил, причем даже уже тогда. Его родители были пассивными деревенскими жителями, работавшими на ферме и не имевшими понятия о жизненном успехе; в своем воображении он вообще не воспринимал их как своих родителей. Правда была в том, что Джей Гэтсби из Уэст Эгга, Лонг-Айленд, возник из его платонического представления о самом себе. Он был «сын Бога» – словосочетание, которое, если и значит что-либо, значит именно это, то есть, знание о существовании своего идеального «я», – и ему должно заниматься делом «Отца Своего» – своего идеального «Я», то есть служением громадной, вульгарной и показной красоте. Поэтому он придумал себе образ некоего Джея Гэтсби, – образ, который вполне естественно мог придумать себе любой юноша в свои семнадцать лет, – и этому образу он был верен до конца.

Больше года он пробивал себе путь в жизни на южном берегу Верхнего озера, выкапывая моллюсков и ловя лосося, или проявляя себя в любом другом качестве, которое могло доставить ему еду и крышу над головой. Его загорелое, набиравшее упругость тело жило естественной жизнью в эти бодрые дни его молодости, легко справляясь с иногда напряженной, иногда неспешной работой. Женщин он познал рано, и поскольку они испортили его, он стал их презирать: юных девственниц за их неискушенность, прочих – за их истеричное отношение к тому, что он в своей тотальной поглощенности самим собой считал обычными житейскими радостями.

Однако в сердце его кипел постоянный, неистовый бунт. Самые нелепые и фантастические мечты о себе преследовали его в постели по ночам. Целая вселенная неописуемого пирования разворачивалась пред его мысленным взором, пока тикали часы на умывальнике и луна напитывала своим мокрым светом его спутанную одежду, лежащую на полу. Каждую ночь он добавлял в эту вселенную новые ослепительные пиры до тех пор, пока сон не опускал свой занавес на какой-нибудь яркой сцене, погружая его в забвение своими цепкими объятиями. Некоторое время эти мечтания давали выход его воображению; они служили удовлетворительным намеком на нереальность реальности, обещанием того, что твердыня мира прочно покоится на крыле феи.

Инстинктивное стремление к своей будущей славе привело его несколько месяцев назад в маленький лютеранский колледж святого Олафа на юге Миннесоты. Он пробыл там две недели, придя в ужас от его прямо-таки зверского равнодушия к колоколам его судьбы, к судьбе как таковой, и с презрением относясь к работе дворника, с помощью которой он должен был оплачивать свое пребывание там. Потом он перекочевал снова на озеро Верхнее и все еще находился в поисках какого-нибудь занятия в жизни в тот день, когда яхта Дэна Коди бросила свой якорь на прибрежной мели.

Коди тогда было пятьдесят лет, это был продукт серебряных копей Невады, Юкона, всякой новой погони за металлом, начиная с семьдесят пятого года. К моменту, когда он начал совершать свои сделки с медью из медных копей Монтаны, которые и сделали его мультимиллионером, он был еще физически крепким, но уже на грани мягкотелости и, подозревая это, бесконечная вереница женщин пыталась разлучить его с его деньгами. Те не слишком благовидные манипуляции, с помощью которых Элла Кэй, репортер газеты, сыграла на этой его слабости, как мадам де Мэнтнон, отправив его в плавание на яхте, были общеизвестными для смакующей подробностями желтой прессы 1902 года. Пять лет он уже плавал на ней вдоль приветливых берегов в тот момент, когда стал судьбой Джеймса Гэтца в бухте «Little Girl».

В глазах юного Гэтца, который, опираясь на весла, взирал из своей лодки на огражденную палубу, эта яхта была воплощением всей красоты и блеска, какие только есть в мире. Я думаю, что он улыбался Коди в тот момент, так как уже тогда знал, что людям нравится его улыбка. Во всяком случае Коди задал ему несколько вопросов (в ответе на один из которых появилось на свет это совершенно новое имя) и увидел в его лице очень сообразительного и чрезвычайно амбициозного молодого человека. Спустя несколько дней он взял его с собой в Дулут и купил ему синий мундир, шесть белых парусиновых брюк и яхтенную фуражку. А когда «Tuolomee» отправилась к островам Вест-Индии и Варварскому Берегу, Гэтсби отправился на ней также.

На борту яхты он присутствовал трудно даже сказать, в каком качестве: постоянно находясь при Коди, он бывал поочередно стюардом, помощником капитана, капитаном, секретарем и даже тюремщиком, так как трезвый Дэн Коди знал, на какие подвиги расточительности Дэн Коди пьяный вскоре будет способен, и предотвращал такие непредвиденные расходы тем, что полагался все больше и больше на Гэтсби. Так продолжалось пять лет, за которые яхта три раза обогнула Европу. Это плавание могло бы продолжаться бесконечно, если бы одним вечером в Бостоне на яхте не появилась Элла Кэй, после чего через неделю Дэн Коди скоропостижно скончался.

Я помню его на портрете в спальне Гэтсби: напыщенный, седой человек с жестким лицом и пустым взглядом, – первый дебошир, который в определенный период американской истории вернул на Восточное побережье жуткое насилие западных борделей и салонов. Именно Коди косвенно поспособствовал тому, что Гэтсби пил так мало. Иногда во время разгульных вечеринок женщины даже втирали ему шампанское в волосы, так как сам он развил в себе привычку не прикасаться к алкоголю.

И также от Коди он унаследовал деньги – состояние в двадцать пять тысяч долларов. Но он их не получил. Он так и не понял ту юридическую уловку, которая была применена против него, но то, что осталось от этих миллионов, перешло нетронутым в руки Эллы Кэй. Он получил для себя исключительно уместный на данном этапе урок; туманный до того образ Джэя Гэтсби приобрел вещественность реального человека.

Он рассказал мне обо всем этом гораздо позже, но я привожу это здесь с прицелом на то, чтобы разнести в пух и прах те первоначальные дикие слухи о его предках, которые не имели с правдой вообще ничего общего. Более того, он рассказал мне это в момент душевного смятения, когда я уже готов был верить о нем всему и ничему одновременно. Поэтому я пользуюсь этой короткой паузой, пока Гэтсби, так сказать, переводил дыхание, чтобы распутать этот клубок недоразумений о нем.

Пауза наступила также и в моих занятиях его делами. Несколько недель я не видел его и не слышал его голоса по телефону: в основном я обретался в Нью-Йорке, гуляя по городу с Джордан и пытаясь понравиться ее престарелой тете, но, в конце концов, одним воскресным вечером я все-таки оказался у него дома. Не прошло и двух минут, как кто-то ввел в дом Тома Бьюкенена на глоток виски. Я, естественно, был поражен, но по-настоящему поразительным было то, что это не произошло раньше.

Их было трое верхом на лошадях: Том, какой-то мужчина по фамилии Слоун и миловидная женщина в коричневой амазонке, которая уже бывала здесь раньше.

– Я так рад видеть вас, – сказал Гэтсби, стоя на крыльце своего дома. – Я очень рад, что вы заглянули ко мне.

Как будто им было не все равно, рад он или нет!

– Садитесь. Курите: вот сигареты или сигары. – Он быстро обошел комнату по кругу, звеня колокольчиком. – Подождите минутку: сейчас я распоряжусь, чтобы для вас принесли что-то выпить.

Он был глубоко взволнован фактом присутствия Тома в его доме. Однако он чувствовал, что оказался бы в неловком положении, если бы не дал им что-нибудь выпить, смутно догадываясь, что это было все, ради чего они пришли. Мистер Слоун ничего не хотел. Лимонад? Нет, спасибо. Немного шампанского? Ничего не нужно, спасибо… Извините…

– Вам понравилась прогулка?

– Очень хорошие здесь дороги.

– Я думаю, автомобили…

– О, да.

Не в силах больше сдерживаться, Гэтсби повернулся к Тому, который до этого отреагировал на представление Гэтсби как незнакомец.

– Мне кажется, мы с вами уже где-то раньше встречались, мистер Бьюкенен.

– О, да, – сказал Том с угрюмой вежливостью, но, очевидно, не помня о той встрече. – Да, встречались. Я помню очень хорошо.

– Около двух недель назад.

– О, да. Вы были здесь с Ником.

– А я знаю вашу жену, – продолжал Гэтсби почти с агрессией.

– Вот как?

Том повернулся ко мне:

– Ты живешь где-то здесь, Ник?

– В соседнем доме.

– Вот как?

Мистер Слоун в разговор не вступал; он сидел, откинувшись надменно на спинку стула; женщина, которая была с ними, тоже ничего не говорила – потом внезапно, после двух бокалов коктейля, разговорилась.

– Мы все придем на вашу следующую вечеринку, мистер Гэтсби, – предложила она. – Что вы на это скажете?

– Конечно, приходите; буду очень рад видеть вас.

– Было бы очень даже неплохо, – сказал мистер Слоун без благодарности в голосе. – А сейчас… я думаю, нам пора уже отправляться домой.

– Прошу вас, не спешите, – призвал их Гэтсби. Теперь он уже овладел собой и хотел получше узнать Тома. – А почему бы вам… почему бы вам не остаться на ужин? Я не удивлюсь, если кто-то еще из Нью-Йорка заглянет ко мне на ужин.

– А поехали на ужин ко мне, – сказала дама с энтузиазмом. – Вы оба.

Это относилось и ко мне. Мистер Слоун встал.

– Пошли! – сказал он, но только к ней.

– Я серьезно, – настаивала она. – Мне бы очень хотелось с вами поужинать. Места очень много.

Гэтсби посмотрел на меня вопросительно. Он хотел поехать, и не увидел, что мистер Слоун категорически против того, чтобы он ехал.

– Боюсь, что я не смогу, – сказал я.

– Ну, тогда вы, – скомандовала она, сосредоточившись на Гэтсби.

Мистер Слоун прошептал что-то ей на ухо.

– Если мы выедем сейчас, то поздно не будет, – настаивала она на своем, говоря вслух.

– У меня нет лошади, – сказал Гэтсби. – Когда-то в армии я скакал верхом, но потом я никогда лошадей не покупал. Я поеду за вами на автомобиле. Подождите минуточку.

Он ушел, а мы, оставшиеся, вышли на крыльцо, где Слоун, отведя эту даму в сторону, устроил ей очень бурный разговор.

– Бог мой, похоже, этот человек едет с нами! – воскликнул Том. – Он что, не знает, что он ей там не нужен?

– Она говорит, что нужен.

– У нее большой званый обед, и он там не знает никого. – Он нахмурился. – Интересно, где, черт возьми, он встретил Дэйзи. Клянусь богом, я, может быть, имею старомодные взгляды, но женщины сейчас слишком много ходят сами, и это мне не нравится. Заводят знакомства со всякими сумасшедшими.

Вдруг мистер Слоун с дамой спустились по ступенькам и сели на лошадей.

– Поехали, – сказал мистер Слоун Тому, – мы опаздываем. Нам пора ехать. И затем ко мне: – Скажите ему, что мы не можем ждать, хорошо?

Мы с Томом пожали друг другу руки, с остальными обменялись холодным кивком, и они рысью поскакали по аллее, исчезнув из виду под августовской листвой как раз в тот момент, когда Гэтсби, со шляпой и плащом в руке, появился в дверях.