На следующий день её обожжённые солнцем плечи болели так, что о плавании не могло быть и речи. Поэтому они с матерью, изрядно сперва поторговавшись с шофёром, ибо за годы учёбы в Париже Розмари успела узнать цену деньгам, наняли автомобиль и отправились на экскурсию по являющейся дельтой столь многих рек Ривьере28. Их шофёр, настоящий русский боярин времён Ивана Грозного, оказался прирождённым экскурсоводом. Словно разом сдёрнув унылую пелену повседневности, он заставил все эти дышащие славой былых веков названия – Канны, Ницца29, Монте-Карло30 – предстать перед Розмари во всём своём блеске, и вот уже перед её мысленным взором величественной походкой шествовали окружённые многочисленной свитой французские короли, во время оно приезжавшие сюда и пировать и умирать, раджи31 в причудливых одеждах осыпали заморскими сокровищами английских балерин, а русские князья, потеряв счёт дням и ночам, бражничали по три недели кряду, и столы в ресторанах ломились от чёрной икры… Над побережьем и в самом деле поныне витал русский дух32 – проезжая, они видели русские бакалейные лавки и книжные магазины, когда-то процветавшие, а теперь заколоченные. Десять лет тому назад, в апреле, в связи с окончанием сезона закрыли православную церковь33, а в погребах оставалось ждать столь любимое русскими сладкое шампанское. «Через год мы вернёмся», – обещали тогда они, однако судьба распорядилась иначе. Никому из них так и не суждено было побывать здесь снова.34

В отель возвращались уже под вечер, и Розмари любовалась морем. В часы заката оно сверкало тысячью самых неожиданных красок и вдруг напомнило ей те агаты35 и сердолики36, которыми мать иногда позволяла ей играть в детстве. Оно было то беловато-зелёным, как млечный сок растений, то голубым, как приготовленная для стирки вода, то тёмным, как вино. Из крохотных деревенских забегаловок доносились незатейливые звуки пианолы37. Там, под сенью виноградных лоз, простые люди, радуясь и веселясь, вкушали простую пищу. А когда автомобиль свернул с Корниш д'Ор38 и направился, минуя окутанные сумерками деревья, к отелю Госса, Розмари увидела, что над руинами древних акведуков уже плывёт луна…

Где-то далеко в горах был деревенский праздник, и Розмари, стоя в призрачном лунном свете у затянутого москитной сеткой окна и прислушиваясь к доносящимся издалека звукам музыки, изумилась: надо же, и здесь, оказывается, бывает веселье! Ей вспомнились те милые люди на пляже, и она подумала, что завтра утром, скорее всего, увидит их снова. Ах, как же ей хотелось познакомиться с ними поближе! Розмари втайне мечтала, чтобы они приняли её в свою компанию, однако это было навряд ли возможно: стоит им вместе со своими детьми и собаками выйти на пляж, расставить зонты, расстелить циновки – и всё, вход воспрещён! Но, как бы то ни было, до отплытия парохода оставалось ещё два дня, и она твёрдо решила, что в любом случае не допустит, чтобы те, другие, назойливые и бесцеремонные, снова испортили ей отдых!

Глава 4

На следующий день ей повезло. Рано утром, когда на пляже не было ещё ни мистера и миссис Маккиско, ни их дурно воспитанных друзей, а сама Розмари только-только расстелила свой пеньюар и легла загорать, к ней подошли, оставив свою компанию, двое мужчин – тот самый, в жокейской шапочке, и прослывший любителем распиливать официантов высокий блондин.

– Доброе утро! – приветствовал её Дик Дайвер и сразу же спросил: – Послушайте, мисс, я понимаю, что в солнечном ожоге мало приятного, но почему вы вчера даже не появились на пляже? Мы за вас беспокоились!

Она встала и тихим счастливым смехом дала понять, что безумно им рада.

– Знаете, мы подумали, – продолжал он тем временем, – почему бы вам сегодня к нам не присоединиться? Да-да, я вполне серьёзно! В нашем обществе вы сможете отведать лучшие из здешних вин и яств, мы считаем за честь вас угостить, так что не стесняйтесь!..

Он был добр и обаятелен. Его голос подсказывал ей, что сегодня она может рассчитывать на его заботу и покровительство, а пройдёт совсем немного времени – и он распахнёт перед нею целые миры новых восхитительных возможностей! Перезнакомив её сразу со всеми своими друзьями и при этом умудрившись ни разу не назвать её имя, он тем самым с лёгкостью дал ей понять, что эти люди, и безо всяких знакомств прекрасно зная, кто она, тем не менее считают верхом невоспитанности бесцеремонно вторгаться в её жизнь! С тех пор как на Розмари обрушился успех, подобной деликатности она могла ожидать лишь от тех, кто на собственной шкуре испытал, что значит быть звездой.

Николь Дайвер, сверкая жемчугом и загорелой спиной, листала поваренную книгу. Ей нужен был цыплёнок по-мэрилендски39. Розмари решила, что ей лет двадцать пять. Лицо её на первый взгляд казалось не более чем стандартно красивым. Неординарность проступала на нём исподволь. Оно было как будто изначально задумано с размахом, достойным эпохи героев: крупные, волевые черты, смелые, решительные линии в сочетании с живостью красок – словом, всё то, что мы привыкли отождествлять с силой характера и неукротимостью темперамента, было воплощено в нём с поистине роденовской40 выразительностью. Однако затем – увы! – словно какой-то горе-ваятель взялся доделывать незаконченный шедевр и в силу своей ограниченности придал ему черты обыкновенной смазливости! Ещё чуть-чуть такой «отделки» – и от великого замысла не осталось бы и следа! Единственное, чего бездарному скульптору не удалось испортить – это губы. Придав им тот капризный изгиб, который мы часто видим на обложках журналов, он всё же не смог скрыть ту стремительность, которая должна была стать свойственной всем чертам этого лица согласно первоначальному замыслу.

– Скажите, вы здесь надолго? – спросила Николь. Голос у неё был низкий, с хрипотцой.

Розмари вдруг подумала, что можно было бы остаться ещё на недельку.

– Не очень, – не совсем уверенно ответила она. – Мы ведь уже долго за границей. В марте мы приплыли на Сицилию41 и вот теперь мало-помалу продвигаемся на север. Видите ли, в январе на съёмках я схватила воспаление лёгких, и сейчас у меня восстановительный период…

– Боже правый! Как это случилось?

– Мне пришлось плавать в ледяной воде. – Розмари не очень-то хотелось посвящать этих пусть и очень милых, но всё же малознакомых людей в подробности своей жизни. – Собственно, у меня был грипп, но я подумала, что это всего лишь лёгкая простуда, и решила продолжать сниматься. А у нас как раз была сцена, в которой я бросаюсь с моста в канал. Снимать её решено было в Венеции42, во всё это, как вы понимаете, были вложены сумасшедшие деньги, а потому нырять мне пришлось целый день. Вечером мама срочно пригласила врача, но что он мог сделать? Пришлось болеть…

И прежде, чем кто-либо из них успел ответить, она решительно сменила тему.

– А вам здесь, надеюсь, нравится?

– Иначе и быть не может, – неторопливо произнёс Эйб Норт и, с достоинством повернув голову, одарил чету Дайверов исполненным благоговения взглядом. – Должен сказать вам, мисс, что если бы не они, здесь вообще не было бы курорта!

– Ах, что вы говорите?!

– Дело в том, что раньше в летнее время отель был всегда закрыт, – объяснила Николь. – Однако в прошлом году мы уговорили месье Госса подойти к делу иначе. Оставив на лето всего трёх человек из обслуги – повара, официанта и курьера, он смог убедиться, что вложенные им деньги себя оправдали, и в нынешнем сезоне, как видите, дела идут даже лучше, чем в предыдущем.

– Но ведь вы, кажется, живёте не в отеле?

– У нас здесь вилла в Тармсе.

– Позвольте объяснить вам, мисс, в чём заключалась суть нашей идеи, – переставив зонт так, чтобы на обгоревшие плечи Розмари не светило солнце, подхватил начатый Николь рассказ Дик. – Согласитесь, что все северные курорты наподобие Довиля43 давно облюбовали русские и англичане – им холод, как известно, нипочём! Мы же, американцы, совсем другие: едва ли не каждый второй из нас родился в тропиках. Стало быть, и отдыхать нам лучше не на севере, а здесь.

Тем временем юный латиноамериканец принялся листать The New York Herald44.

– А ну-ка угадайте, откуда родом вся эта публика! – вдруг воскликнул он и прочёл с едва заметным французским акцентом: – «В отель «Palace»45 города Веве46 на прошлой неделе прибыли: мистер Пандели Власко, мадам Боннеас (я ничего не вру!), Коринна Медонка, мадам Паше, Серафим Тулио, Мария Амалия Рото Маис, Моисей Тойбель, мадам Парагорис, апостол Александр, Иоланда Иосфуглу и Женевьева де Момус!» Вот кто заслуживает внимания – Женевьева де Момус! Не знаю как вы, господа, а я завтра же с утра нарочно отправляюсь в Веве, чтобы с ней познакомиться!

И латиноамериканец в мгновение ока вскочил со стула. На несколько лет моложе Дайвера и Норта, он был высок ростом и поджар, но тем не менее плечист и силён. Если бы не брезгливое выражение лица, его можно было бы считать эталоном мужской красоты.

Но увы, даже блеск его карих глаз не мог сгладить неприятного впечатления. Однако запоминались почему-то именно они, эти глаза, а не скорбные складки у рта и не та безысходная боль, что до времени избороздила морщинами его совсем ещё юный лоб.

– На прошлой неделе нам попались интересные имена в американских новостях, – сказала Николь. – Миссис Эвелин Устрица и… Дик, ты не помнишь?

– Мистер С.Мертвец, – тоже поднимаясь со своего места, ответил Дайвер. Взявшись за грабли, он принялся сосредоточенно выгребать из песка мелкие камешки.

– Ах, да, С.Мертвец. Просто мурашки по коже!

В обществе Николь Розмари чувствовала себя спокойно и непринуждённо – пожалуй, с ней ей было даже лучше, чем с матерью. Эйб Норт и француз Барбан принялись обсуждать последние марокканские новости47, а Николь, переписав рецепт, взялась за шитьё. Розмари с интересом огляделась вокруг. У Дайверов была масса интересных и необычных вещей: четыре огромных зонта, из которых можно было сделать навес, кабинка для переодевания, надувной резиновый конь и куча всего остального! Многое из этого Розмари вообще видела впервые в жизни. С окончанием войны48 люди вновь мало-помалу стали вспоминать, что на свете существует комфорт и роскошь. Следует заметить, что о многом из того, что было у Дайверов, подавляющему большинству простых смертных в то время приходилось только мечтать. Разумеется, Розмари не составило труда догадаться, что она имеет дело с людьми, обладающими баснословным богатством, однако, хотя мать и предостерегала её не раз, говоря, что подобные люди чаще всего оказываются не более чем праздными прожигателями жизни, она была уверена, что те, с кем свела её сегодня судьба, представляют собой приятное исключение. Даже в нынешней их неподвижности она усматривала наличие некой пока ещё не совсем ясной ей цели. Всё происходящее представлялось ей как невероятно сложный творческий процесс, и ей надо было ещё духовно дорасти, чтобы понять его смысл. Её незрелый ум был далёк от того, чтобы анализировать складывающиеся между ними отношения; по правде сказать, её занимало лишь то, как они относятся к ней самой, и хотя интуиция говорила ей, что движущие этими людьми чувства и сложны и противоречивы, блистательный парадный фасад их жизни казался ей куда более значительным, чем то, что за этим фасадом скрывалось. Одним словом, немного понаблюдав за своими новыми знакомыми, Розмари пришла к однозначному выводу, что в их компании можно отлично провести время.

Затем она принялась по очереди думать о каждом из троих мужчин. Каждый из них был по-своему совершенство; каждый обладал прирождённой воспитанностью – не той, что умеет появляться и исчезать в зависимости от обстоятельств, а той, которая сопровождает человека всю жизнь и проявляется в каждом его поступке! Как же далеко до них было всем тем нагловатым юношам, которых ей приходилось встречать среди актёрской братии! Впрочем, и режиссёры, которых до сегодняшнего дня она почитала за цвет общества, были не намного лучше. Куда им было с их панибратской бесцеремонностью до той поистине удивительной предупредительности и деликатности, которую она открыла для себя в обществе этих людей! Актёры и режиссёры – вот, пожалуй, и все мужчины, с которыми она до сих пор общалась! Ах да, ещё эта разношёрстная, но в сущности безликая масса мечтающих о лёгких победах студентов! Ещё прошлой осенью, на балу в Йельском университете49, она узнала цену их признаниям…