– Дашка! Я уже тут! – проорала она вверх, на лестничную клетку, с топотом поднимаясь на свой второй этаж.

Из-за поворота показалась кислая физиономия Дашки Синицыной, её школьной подруги. Мария устало закатила глаза к потолку. Вот вечно так! Чуть что выпадает из графика – подождать пять минут или выйти раньше из дома – сразу вот такой же недовольный вид.

– Я думала, ты ушла, – тихим, бесцветным тоном пропела Дашка, поправляя очки.

– Правильно сделала, что подумала, – кивнула Афанасьева, уже напряжённо шуруя в карманах в поисках ключей.

– Мы вроде на пять договорились встретиться, – продолжала нудеть за спиной Дашка.

Сунув ключ в замочную скважину, Мария с силой толкнула входную дверь:

– А мы и встретились! – часы в комнате как раз отстукивали пять раз. Мария подняла вверх указательный палец. – Слышала? Всё по часам, всё как ты любишь!

И ворвалась внутрь квартиры, в тихий полумрак, пахнущий корицей и апельсинами, на ходу сбрасывая мягкие угги, дублёнку, шапку с шарфом и, бросая всё на пуфик у входа, потопала в кухню, по дороге нырнула в растоптанные тапочки.

В кухне она с надеждой взглянула на круглый абажур люстры, щёлкнула выключателем – лампочка не загорелась.

– Есть будешь? – крикнула она подруге.

Из коридора послышалось одобрительное бульканье. Машка выглянула: ну, естественно, мисс «красота и порядок» уже аккуратно пристроила на вешалке свою куртку и теперь разбирает брошенные Машей на пуфик вещи.

– Даш, оставь ты их в покое, – она подошла, забрала из рук подруги свою дублёнку и демонстративно бросила назад, на пуфик.

И вернулась в кухню. Даша, всё с такой же кислой миной, поплелась следом. Она плюхнулась на табурет, отрешённо наблюдая за хозяйкой: та достала из нижнего шкафчика, из самых недр его, старенький эмалированный чайник с почерневшим дном, налила в него воды и поставила на печку. Чиркнув спичками, зажгла огонь на конфорке и вытащила из холодильника большое блюдо, прикрытое полотенцем, поставила на середину обеденного стола, рядом с белой непрозрачной вазой, доверху наполненной мелкими апельсинами.

Дарья с любопытством повела носом и заглянула под накрахмаленный хлопок: пирожки.

– Маш, а ты куда бегала-то? – полюбопытствовала она, наконец. Маша как раз в этот момент вцепилась в пирожок.

– Жа-шпишками.

– Чего?

– За спичками! – пришлось повторить Марии, дожевав пирожок. – Днём со школы прихожу, а света нет. И спички заканчиваются. Вот и побежала, а то ж ни чай попить, ни свечи зажечь… Гадать-то будем?

Дашка кивнула.

– А-а, а то я думаю, чего это мы в потёмках сидим, и ты чайник доисторический достала…

– Во-во. Ирма, кстати, придёт? – это их третья подружка. Вместе с Дашкой в музыкальную школу ходит. Только Синицына – на фоно, а Ирма – на скрипке играет.

– Не, не придёт. Сказала, к концерту готовиться будет, – вздохнула подруга и тоже взяла пирожок.

Афанасьева пристально посмотрела на подругу. Та посмотрела на пирожок слева-справа, словно выбирая место, достойное её внимания, и смачно вцепилась. Ни следа волнения, переживания и прочих душевных мук. Машка почувствовала, что звереет от любопытства.

– Чего к тебе Истомин сегодня подходил? – не выдержала она.

Дарья от смущения перестала жевать. Нахмурилась и покраснела.

– Паша? В кино звал.

– Ого! – Машка округлила глаза в ожидании продолжения. Но подруга молчала, как рыба, собираясь вцепиться в пирожок с другой стороны, ближе к варенью. – А ты чего?

Та смутилась ещё больше, щёки заалели, на шее появились красно-бурые пятна.

На плите шумно засопел чайник. Дашка бросила на потрёпанную клеёнку откусанный пирожок, соскочила с табурета, заставив его жалобно скрипнуть, и, схватив с полки две кружки, сунула в них треугольные пакетики с заваркой. Залила кипятком.

– Накрыть у тебя есть чем? – повернулась она к Маше.

Та как заворожённая следила за действиями подруги, вздрагивая от грохота, их сопровождавшего.

– Чего? – переспросила она.

– Накрыть кружки есть чем? – Дашка кивнула на две цветастые ёмкости, над которыми ароматными струйками поднимался пар. – Плохо заварится…

Мария выдохнула:

– Синицына, ты заколебала уже! Нормально всё заварится! Чего ты Пашке сказала-то?!

Подруга выразительно замерла, неуклюже вытянув шею, из-за чего стала походить на гусыню:

– Сказала, что занята: уроки у меня.

Она исподлобья посмотрела на одноклассницу: округлившиеся глаза, открытый рот, из которого торчит кусок недоеденного пирожка, на носу назревший до красноты прыщик, остановившийся взгляд. Ещё понятно, что остановился он на ней, Дашке. При чём, с выражением полного и бесповоротного сочувствия.

– То есть к тебе подошёл парень, по которому ты сохнешь с шестого класса, позвал тебя в кино, а ты сказала, что у тебя, блин, «уроки», и отказалась? Так? – Дашка виновато кивнула. Афанасьева с шумом проглотила пирожок. – Ты вообще нормальная?

Она села верхом на стул, упёрлась острыми локтями в светлый пластик, по-прежнему не сводя недоумевающего взгляда с подруги.

– Маш, мы все-таки с тобой по-разному смотрим на эти вещи, – начала было Дарья давно заготовленную фразу. Но Маша икнула и развела руки:

– Да по-идиотски ты на них смотришь, понимаешь? Чего тут «такого»? – Дашка молчала. – Ты же не во времена своих менуэтов и сонатин живёшь! А во времена рейва и инди… Чуешь разницу? Там, – она показала куда-то за окно, – менуэты, а здесь, – она легонько постучала ладонями по столу, – современная жизнь, понимаешь? Ж-И-З-Н-Ь!!! И в ней есть кино, концерты, мобилки, парни. С ними можно разговаривать, гулять без опасения быть сожжённой на костре.

Дарья села напротив, тяжело вздохнула.

– Конечно, ты права, – она посмотрела в окно, – а я – старомодная дура…

– Старомодная – согласна, на счёт дуры – я этого не говорила, – на всякий случай поправила Афанасьева.

– Хорошо-хорошо, это я говорю, что я – дура. Но он подошёл ко мне, и я как-то растерялась… Не знаю, как оно у меня вырвалось – про учёбу и занятия… Я всё время кручусь между школой, репетициями и репетиторами… И вот.

Маша с сомнением и жалостью посмотрела на подругу. Вот же незадача: и умница-отличница, и талантище, и человек хороший, и симпатичная, даже симпатичнее её, Машки, вон волосы какие блондинистые и без всякого мелирования. И очки ей идут. Но вот совершенно не приспособленная к жизни. Как она будет без неё, без Машки, то есть? Ещё поступит в эту свою консерваторию, и всё, умрёт за нотами нецелованной…

– Ладно, не хнычь, – примирительно пробормотала она. Кухня окончательно утонула в сизых сумерках, и смотреть друг на друга в потёмках становилось всё труднее. Ещё и метель начиналась.

Маша достала из шкафчика связку серых свечей, зажгла их. Покапав горячим парафин на дно старенькой алюминиевой кастрюльки, установила в неё свечи.

Всё ещё обдумывая что-то, взяла кружки, от которых шёл тёплый пар и разливался аромат цитруса, поставила на стол. Дашка сразу потянулась к своей любимой, которую она же и подарила – ваниль с шоколадными нотами-восьмушками на стройном нотном стане.

– Что-нибудь придумаем.

– Что? – вздохнула Даша с отчаянием в голосе.

– Ну-у. Я приглашу его с Витькой в кино. Возьму тебя. Сходим вчетвером. Потом он тебя до дома проводит, как настоящий кавалер, а там уже, может, ты и перестанешь за уроки бросаться как в спасательную шлюпку…

Дашка хохотнула. Но в мутноватом свете свечей выглядела при этом ещё более несчастной.

– Слушай! – Маша наклонилась над столом. – Предлагаю осветить вновь открывшиеся обстоятельства в ходе сегодняшнего гадания… Ты со мной?

В подъезде гулко хлопнула дверь. Послышались торопливые шаги на лестничной площадке.

Афанасьева посмотрела на часы: почти шесть, скоро мама с работы вернётся.

– Пойдём, я тебе что-то покажу…

Она схватила кастрюльку со свечами и, проплыв мимо заинтригованной гостьи, скрылась в полумраке коридора.

Квартира у Афанасьевой была небольшая, хоть и трёшка, но в старом доме, с довольно странной, неудобной планировкой. Кухня выходила в длинный узкий коридор, на котором смыкались всё выходы из всех помещений: входная дверь, ванна и туалет, и традиционная в таких домах кладовка – с одной стороны, три двери в жилые комнаты – с другой.

Если бы ещё эти самые двери оказались со стеклянными вставками, было бы, наверно, уютнее, особенно сейчас – вечером, с отключённым электричеством и занимавшейся за окном метелью.

Осторожно двигаясь за подругой, Дарья невольно представила себя в древнем заброшенном замке – узкий проход, темнеющие проёмы комнат, томное поскрипывание паркета, и худенькая девушка со свечой впереди. В довершении картины Машке не хватало длинного, в пол, платья.

– Ты чего там плетёшься? – прошептала подруга.

– Тут я… А ты чего шепчешь? – так же тихо отозвалась Даша. Афанасьева хохотнула чуть громче, но тоже не в полный голос:

– Не знаю, всё так торжественно… Смотри!

Она отошла немного в сторону, подняв высоко свою кастрюльку со свечами и позволив Даше оглядеться.

Они оказались в спальне Машиных родителей: тяжёлые шторы плотно закрыты, широкая кровать с резным изголовьем в форме лилии, мерцающие в свете свечей бра. Слева от входа, у стены, ловило отражение двух девчонок громоздкое трюмо с массивным овалом зеркала.

– Класс, правда? – восторженно хвасталась Афанасьева. – На Новый год себе купили обновку… Круть, да?

Синицына зачарованно кивнула.

– И, прикинь, ещё что я придумала, – Маша поставила кастрюльку со свечами на трюмо, исчезла на мгновение в темноте коридора. В кладовке послышался грохот, словно свалилось что—то тяжёлое и мягкое, потом – оханье и скрип.

– Афанасьева, тебе помочь? – Даша выглянула из спальни.

– Не-е, я уже тут. Оно легкое… На колесиках…

Медленно разворачиваясь в узком коридоре, чавкая резиновыми тапками, Маша втягивала в комнату нечто высокое, плоское, в деревянной оправе и на широкой нескладной подставке.

– Это что такое?!

Но подруга не отзывалась, кряхтя и шумно вздыхая. Даша не выдержала, схватила за угол деревянной рамы, потянула её на себя. Штуковина оказалась и впрямь не столько тяжёлой, сколько неудобной и большой: в высоту едва-едва прошла в дверной проём, а в ширину – вообще пришлось втягивать по очереди в начале один угол, за ним – второй.

«Штуковина» оказалась напольным зеркалом.

Когда всё, наконец, было позади, и оно оказалось в спальне, Маша довольно подпрыгнула:

– Та-дам! – она слегка поправила деревянную раму.

Перед озадаченной Синицыной встало её собственное отражение во весь рост: растрёпанные волосы, смущённый вид, стекляшки очков в модной оправе. В несмелых бликах свечей она увидела себя странно потерянной, словно чужой.

– Здорово, да? – не унималась Афанасьева. – Это от старого гарнитура осталось, не дала продать. Буду у себя в комнате делать ремонт, его там пристрою. Раму только перекрашу, сделаю её светлой-светлой. Представляешь?

Даша представила.

– А зачем ты его сюда припёрла?

Афанасьева, любовно поглаживавшая гладкое полированное дерево, встрепенулась:

– Как «зачем»? Гадать сейчас будем!

– На зеркалах? – Дашка боязливо поёжилась.

– Конечно…

– Так вроде же в полночь надо?..

Подруга развела руками:

– Ага, в полночь такие стучимся к мамке с папкой со свечкой: пустите в зеркало потаращится, да? Синицына, не тупи!

Та пожала плечами.

– Ерунда это всё, не верю я…

Машка хитро прищурилась, приблизив лицо к самому уху подруги:

– А на суженого-ряженого? – и заглянула в глаза, прикусив нижнюю губу, томно добавила: – А если Пашка Истомин явится? А?

И гоготнула.

– А как? Ты знаешь? – с сомнением в голосе отозвалась Синицына.