– Это водка, настоянная на травах. Семейный рецепт, между прочим, да! – Храповицкий нашел место между тарелками и поставил на стол бутыль. – Очень терпкая, бодрит и тонизирует, а еще ее можно использовать вместо нашатыря. Но безопаснее – не такое резкое пробуждение, – тут он снова подвинул пальцем повыше свое пенсне и внимательно уставился на меня. – А кто вы, собственно такой?

Я растерялся. Придумать какую-то легенду оказалось не так просто. Сходу и без запинки рассказать что-то? Но краем глаза я заметил, что Анна уже раскрыла рот и решил – лучше я сам скажу, пока не вышло что-нибудь похуже ситуации с Подбельским.

– Я племянник Григорь Авдеича, – выпалил я. – По линии его матери. Дальний. Недавно приехал в гости, – я продолжил тараторить уже машинально.

Храповицкий наморщил лоб и почесал затылок. Потом перевел взгляд на бутылку, налил себе треть граненого стакана и залпом выпил. Последовала благородная отрыжка, после чего заведующий кафедрой истории подцепил трехзубой вилкой тонкий овал колбасы, понюхал и тут же отправил в рот.

Тишину кабинета нарушал только храп Подбельского и шумная работа челюстей его коллеги. Третий профессор в то же время сидел за столом, едва не касаясь носом своей тарелки. Мне казалось, что он тоже задремал.

– Надо же! – только-только прожевав, воскликнул Роберт Осипович. – Еще один племянник. У Гриши такая большая семья, я ему даже завидую, – он положил вилку и снова посмотрел на меня. – Что же вы, садитесь, садитесь же! – профессор указал на пару стульев.

Я ждал этого приглашения с нетерпением, потому что запах мясной нарезки сводил с ума. Но мне хватило такта первым делом усадить Анну, и только потом сесть самому.

– Угощайтесь, молодые люди, я вижу, что вы давно не ели…

Что он говорил дальше, я уже не слушал. Схватил протянутые мне столовые приборы и белоснежную тарелку, я тут же принялся заполнять ее едой. От бутылки с водкой на травах я благоразумно отказался. Не время и не место. Пить с преподавателями в университете! Императорском!

Я в своем мире и не мечтал оказаться в таких условиях. Громоподобный храп Подбельского сотрясал посуду, но пока я жевал прекрасную соленую колбасу, меня вообще мало что беспокоило.

Храповицкий извлек из кармана небольшие часы, хмуро глянул на циферблат, потом на Подбельского.

– Извините, – он поднялся и тихонько подошел к лежащему Григорию Авдеевичу, наклонился над ним и заорал почти в самое ухо: – Лекция началась, студенты вас ждут, а вы все еще спите?!!

– Наверно, не стоило так переживать из-за его удивления, – промямлил я, едва не уронив тарелку от этого крика.

– Я тоже не знала, что наши профессоры таким балуются, – принцесса сидела, полуиспуганная-полуудивленная. – А что будет, если он скажет о тебе другое?

– Спишем на то, что они все пьяные в ноль, – прошептал я, потому что Подбельский, как ужаленный, подскочил на диване.

Третий профессор всхрапнул, стул под ним скрипнул, но остался стоять:

– А? Лекция? – прохрипел он.

Я впервые обратил на него внимание – ему было лет девяносто, не меньше! Тем временем Григорий Авдеевич быстро принял сидячее положение и уставился на своего начальника.

– Нельзя же так! – притворно обиженно ответил он, собрался встать, но тут его взгляд упал на меня.

Вид меня, уплетающего его нарезку в компании других профессоров наверняка поверг бы его в не меньший шок, чем первая наша встреча в коридоре. И только аромат трав под носом оставил его в сознании.

– Максим? – спросил он. – Что ты здесь делаешь.

– Вас ищу, – тут же среагировал я, чтобы не допустить ненужных комментариев со стороны Храповицкого. – Мне очень жаль, что все получилось так неожиданно, но я не успел вас предупредить.

– Предупредить о чем? – старик отмахнулся от стопки, предложенной Храповицким, и принялся искать свалившиеся во время сна очки.

– О своем приезде. Моя матушка, ваша сестра, должна была сообщить, но не успела отправить сообщение, к сожалению…

Оказалось, что стиль общения быстро прилипает и я мог свободно говорить по имперской моде, которая мало чем отличалась от вычурных фраз в старых пьесах Островского.

– Моя сестра? – не понимая, о чем идет речь, переспросил Подбельский, нашел, наконец-то, свои очки и пристально посмотрел на меня, а потом на Анну.

– Да, – с нажимом произнес я, – она должна была сообщить, что приедет ваш племянник.

– Ах, племянник. Точно. Да. Я же ваш дядя, – помотав головой, профессор поднялся. – Откуда же вы успели познакомиться с Анной?

– Анной? – подхватил Храповицкий. – Батюшки, Анна Алексеевна! Простите, не узнал вас!

Он тут же выпрямился, прикрыл собой бутылку с водкой и стопкой, от которой отказался Подбельский, снова поправил сползающее пенсне.

– Да что вы, перестаньте, – мягко рассмеялась девушка. В ее смехе мне послышалась какая-то нервозность. – Мы ведь зашли просто к Григорию Авдеевичу.

– Проводить его домой, – подхватил я, сверля глазами профессора. Тот нехотя кивнул, заметно изменившись в лице:

– Пожалуй, что мне и правда пора, друзья мои. Мы непременно продолжим на следующей неделе… м-м-м… продолжим нашу дискуссию, конечно же, – он мелко рассмеялся, что было на него совершенно непохоже.

Потом он потряс руку Храповицкому, который, как статуя, стоял перед столиком с бутылкой, комично закрывая «запретное». Махнул рукой на дряхлого коллегу, что уткнулся в тарелку и вяло ковырял ее содержимое, не обращая на нас никакого внимания.

– Ты идешь, племянничек? – строго спросил Григорий Авдеевич у двери кабинета.

– Иду, дядюшка, – фыркнул я и мы с Анной, распрощавшись с представителями научного сообщества, отправились за Подбельским.

Глава 20. Еще больше отличий

– Трамваи уже не ходят, – посетовал профессор, выйдя в коридор. И тут же наградил меня очередным гневным взглядом: – А как вы вообще сюда попали?

– Профессор, давайте доберемся до дома, а потом поговорим. Ситуация очень непростая.

– Да? – воскликнул он, трезвея на глазах. – А мне кажется, что вы попали сюда для того, чтобы… что ж… веление сердца, я понимаю, – смягчился он, хотя мне показалось, что высказаться он хотел гораздо грубее. – Но чего я не понимаю, Анна, так это что вы в нем нашли!

Старик покачал головой, еще раз посмотрел на нас, потом вздохнул.

– О чем вы, Григорий Авдеевич?

– Аннушка, не прикидывайтесь, я же все видел, все знаю. Видел даже больше, чем того позволяют приличия! Я бы понял, будь на вашем месте любая другая девушка Империи, но…

Я принялся активно махать руками, но профессор не видел моих жестов и потому продолжал, пока Анна, онемевшая от изумления, слушала его, раскрыв рот:

– Но ведь есть же еще честь! Правила приличия!

– Григорий Авдеич, я вас искренне не понимаю. Объясните, пожалуйста, в чем дело!

– Боже, не заставляйте меня говорить такое! – не дождавшись запрета, он понизил тон и прошептал: – вы же оставили свое исподнее на его постели! Случись такое здесь, был бы скандал!

– Профессор, – я не удержался и положил руку ему на плечо. – Ситуация сложнее, чем вы думаете! Правда, сложнее, – дополнил я, обращаясь уже к Анне. – Надеюсь, я смогу тебе все объяснить тоже, пока наш профессор не наговорил лишнего.

– Что? Лишнего? – он недоуменно смотрел по очереди на нас. – Как лишнего? Я что-то не так понял?

– Совершенно все не так поняли, Григорий Авдеевич. А нам сейчас надо бы где-то укрыться на время.

– Едем ко мне на квартиру, раз так, – медленно ответил он. – Но вы должны мне все объяснить!

– Я объясню все, как только мы попадем к вам домой.

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо замахал руками старик, вырвавшись. – Поищем экипаж!

– Экипаж? – переспросил я у Анны, когда Подбельский отдалился от нас на несколько шагов.

– Конный. Ночью обесточивают трамвайные линии, чтобы не возникало неприятных ситуаций. И потому из транспорта остаются только извозчики. Хорошо, если крытые, сейчас прохладно.

Я не поверил ее словам, но августовские ночи и в самом деле оказались не слишком теплыми. То ли климат здесь был другим, то ли что-то еще сказывалось.

Но небо покрывали звезды, которые складывались во вполне знакомые созвездия Кассиопеи и Большой Медведицы. Это утешало – будь в небе что-то иное, тогда стоило ожидать катаклизмов и странностей с погодой.

И все же прохлада пробирала. Поэтому, когда Подбельский замахал рукой и к нам, цокая копытами приблизилась пара лошадей, я с облегчением выдохнул.

Извозчик перевесил фонарь поближе к себе. Закутанный в стеганую куртку с большими карманами и украшенный широкой окладистой бородой, он был похож скорее на полярника, чем за возницу августовским вечером.

Профессор забрался внутрь крытой повозки, через окошко сунул несколько монет извозчику, и, когда мы тоже уселись, скомандовал:

– Верхнеклязменская, сорок два.

Снаружи щелкнули хлыстом и пара лошадей потянула повозку. Я вжался в сиденье, чувствуя себя неловкой до крайности. Не мог я здесь расслабиться. Я привык к четырем колесам и урчащему двигателю.

А здесь лошади. Фыркающие. Сопящие. Классическая повозка, от которого отказались едва ли не сто лет тому назад.

– Неужели нет чего-то более современного? – спросил я. – Это же так… старомодно! Здесь что, нет автомобилей? Совсем?

– Есть, – пробурчал профессор в полудреме. – Но их очень и очень мало. Кому же понравятся чадящие повозки?

– Чадящие? Дизельные, что ли?

– А вам еще бензиновые подавай! – Подбельский оживился. – Как сгорела пара промышленников в своих изобретениях, так и перестали их выпускать. Уж не один десяток лет прошел с тех пор.

Мы с принцессой переглянулись и я понял, что здесь мне предстоит привыкнуть ко многим вещам.

– Нам далеко ехать? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Не очень, минут пятнадцать, не больше.

Смирившись с тем, что ему не дадут подремать в повозке, Григорий Авдеевич сел прямо.

– Сейчас объясню. Мост через Клязьму знаете? Ага, – продолжил он, заметив мой кивок. – Дальше двигаетесь на север. Боровок, была раньше небольшая деревушка, много лет назад вошла в состав города. Вот от нее чуть в стороне было два училища, одно из них женское. Когда столицу перенесли во Владимир, там и отстроили наш университет. Понимаете примерно, где мы находимся?

– Вроде бы, – проговорил я, пытаясь сопоставить новые магистрали и заасфальтированные улицы позади исторического центра с новой реальностью.

– А едем мы сейчас на запад. Как я говорил, наш Владимир сильно отличается от вашего. Мне повезло жить почти в самом центре. Вехнеклязменская улица – это очень живописное место…

И он начал рассказывать. О том, как строили дамбу на востоке города, чтобы снабдить его электроэнергией, о том, сколько всяческих работ здесь проводилось. Я так понял, что историком он стал неспроста. Надо было куда-то девать его вербальную энергию и словоохотливость.

С его слов я понял, что улица тянется вдоль массивного водохранилища, которое поглотило первоначальные изгибы реки и вливающиеся в нее речушки.

– Представьте только, на пятнадцать метров поднялся уровень реки в том месте! – восклицал Подбельский, обнаружив во мне почти что благодарного слушателя.

Тут закрались кое-какие сомнения.

– А как же Покрова на Нерли? – спросил я, решив, что памятник безжалостно уничтожили.

– Как? Изучили, проверили, подняли и подсыпали! – с гордостью завершил рассказ Подбельский. – Каково, а?

– Неужели он вам так же лекции читает? – вполголоса спросил я у Анны.

– Да. И это чудесно. Остальные профессоры такие нудные, а этот рассказывает просто превосходно.