Да, Гвенди помнила. Когда она в первый раз попыталась нажать кнопку – красную кнопку, ради эксперимента, – то подумала, что это просто какая-то шутка и кнопки наверняка бутафорские. Но оказалось, что это не шутка. Если не считать шуткой несколько сотен смертей в маленькой южноамериканской стране Гайане. Даже теперь, по прошествии стольких лет, Гвенди не знала, какова была степень ее вины в массовой гибели людей в Джонстауне. Не знала и не хотела знать.

– Как вы узнали, что происходит и что ее надо остановить?

– Я слежу за пультом управления. Когда нажимают кнопку, мне об этом известно. Даже когда только думают нажать кнопку, мне обычно приходит сигнал. Не всегда, но как правило. И есть еще один способ отслеживать.

– Когда сдвигаются рычажки?

Ричард Фаррис улыбнулся и кивнул.

На пульте управления было два маленьких рычажка. Один выдавал Моргановские серебряные доллары, всегда в идеальном состоянии – словно только что отчеканенные – и всегда только 1891 года. Второй рычажок выдавал крошечные шоколадки в виде зверюшек. Удержаться от такого чудесного угощения очень непросто, и теперь Гвенди стало понятно, что это был идеальный способ следить, как часто хранитель пользуется пультом. Берет его в руки. Заражается… чем? Личинками? Микробами? Стремлением творить зло?

Да, именно так.

– Если хранитель слишком часто пользуется рычажками, чтобы получать шоколадки или монеты, это уже тревожный звоночек. Я знал, что происходит с Патрицией, и мне это не нравилось, но я думал, что мне хватит времени найти другого хранителя. Я снова ошибся. Пока я до нее добирался, она успела нажать одну из цветных кнопок. Может быть, просто чтобы снять напряжение. Пусть ненадолго, но отложить неизбежное. Бедная женщина.

Гвенди пробил озноб. Волоски у нее на затылке встали дыбом.

– Какую кнопку?

– Светло-зеленую.

– Когда?

Она сразу подумала об аварии на Фукусиме, когда после мощного землетрясения и цунами на электростанции расплавился атомный реактор. Но эта авария произошла семь лет назад, если не больше.

– В конце октября. Я ее не виню. Она продержалась, сколько смогла. Даже когда ее палец давил на эту светло-зеленую кнопку, она пыталась сопротивляться и мысленно умоляла: Пожалуйста, только не взрыв. Только не землетрясение и не цунами. Только не извержение вулкана.

– Вы слышали ее мысли. Телепатически.

– Когда прикасаются к кнопкам – даже кончиком пальца, – я, так сказать, подключаюсь к сети. Но я был далеко, занимался другими делами. Примчался к ней сразу, как только смог, и успел ее остановить, пока она не нажала черную кнопку. Раковую кнопку, как ты ее называешь. Но на азиатскую кнопку она нажала. Тут я опоздал.

Он провел рукой по редеющим волосам, сдвинув набок свою черную шляпу, из-за чего стал похож на танцора чечетки из старинного мюзикла.

– Это было четыре недели назад.

Гвенди попыталась вспомнить, какие катастрофические события произошли в азиатских странах за прошедший месяц. Наверняка были бедствия, были смерти – но все-таки не настолько масштабные, чтобы вытеснить Дональда Трампа из главных новостей на всех телеканалах.

– Наверное, я должна знать, но не знаю, – сказала она. – Взрыв на нефтеперерабатывающем заводе? Может быть, газовая атака?

Она сама понимала, что это было бы мелковато. Не тот масштаб. С такой «мелочью» управляется красная кнопка.

Например, с тем же Джонстауном.

– Могло быть и хуже, гораздо хуже, – говорит Фаррис. – Она стойко держалась. Держалась против заведомо неодолимой силы с черной стороны доски. Но хорошего все равно мало. Пока умерли только двое, один из них – владелец рынка, который в Ухане называют «мокрым» рынком. Это рынок, где…

– Продают мясо диких животных, я знаю. – Она чуть наклонилась вперед. – Это какая-то болезнь, мистер Фаррис? Что-то вроде БВРС^[5] или атипичной пневмонии?

– Это эпидемия. Пока умерли только двое, но многие заразились. Те, у кого нет симптомов, даже не знают, что они больны. Китайское правительство еще не уверено, но подозрения уже есть. Когда подозрения превратятся в уверенность, китайцы попытаются скрыть масштаб бедствия. В результате болезнь распространится по всему миру. Все будет очень и очень плохо.

– Что могу сделать я?

– Я тебе расскажу. И помогу, если смогу.

– Но ведь вы…

Ей не хотелось произносить это вслух, но он договорил за нее:

– Умираю? Да, похоже на то. Знаешь, что это значит?

Гвенди покачала головой, и почему-то ей вспомнилась мама и та ночь, когда они вместе смотрели на звезды.

Фаррис улыбнулся.

– Я тоже не знаю, девочка. Я тоже не знаю.

14

В детстве Гвенди и ее лучшая подруга Оливия Кепнес придумали игру в русалок и играли в нее в городском бассейне Касл-Рока. Они становились по грудь в воде, ледяной даже в августе, и по очереди опускались на дно. Пока одна сидела под водой, вторая произносила вслух секретные выдуманные слова или какие-то смешные бессмысленные фразы. Когда первой – русалке – уже не хватало воздуха, она выныривала и пыталась повторить, что говорила вторая. В этой игре не было ни победителей, ни проигравших. В нее играли просто ради забавы.

Именно эта давняя игра из детства вспоминается Гвенди, как только она открывает глаза и щурится от яркого света над головой. Она лежит на спине, одной рукой прижимая к груди свою книжку с записями для памяти. Из-за глянцевой белой двери доносится голос, с расстояния не больше полудюжины футов, но все равно он какой-то невнятный, далекий, как будто она его слушает из-под воды.

Приподняв голову, Гвенди смотрит по сторонам. Ее взгляд натыкается на черную с серебряным кофемашину. Гвенди растерянно моргает. Она знает, что находится на космическом корабле – уж это она помнит, – но откуда здесь кофемашина?

Она пытается сесть, но ее держат ремни. На мгновение Гвенди впадает в леденящую панику, но паника тут же сменяется облегчением. Она сама же и пристегнула ремни, когда ложилась на койку. Похоже, она задремала. Гвенди отстегивает ремни и тут же всплывает над узким матрасом. Как фея Динь-Динь, мелькает в голове изумленная мысль.

Раздается гулкий стук в дверь, и с той стороны снова доносится приглушенный голос. Гвенди его не узнает – если честно, даже не может понять, женский он или мужской, – но там, за дверью, говорят что-то вроде: «Ведьмы пасутся на грядке». Даже в сером ватном тумане полусонного ступора Гвенди способна сообразить, что тут что-то не так.

В дверь снова стучат, на этот раз – громче, настойчивее. Тот же голос, в котором теперь слышны нотки тревоги, произносит: «Вредины сыграли в прятки».

Гвенди убирает записную книжку в карман и, легонько взбрыкнув ногами, подплывает к двери. Она тянется к дверной ручке и замечает, что в двери нет глазка. Почему-то это ее беспокоит, и она медлит, вдруг испугавшись непонятно чего. Вот так и сходят с ума?

Затаив дыхание, Гвенди приоткрывает тяжелую белую дверь. Адеш Патель и Гарет Уинстон парят над полом комнаты отдыха, смотровые экраны чернеют у них под ногами, как две раскрытые голодные пасти. Мать-Земля, окруженная все той же белесой дымкой, которую Гвенди видела раньше, как бы подмигивает с расстояния в сотни миль и продолжает свое вращение.

Адеш подплывает ближе и спрашивает с искренним беспокойством:

– Гвенди, у вас все в порядке?

Это был его голос. Тот самый голос, который она слышала из-за двери каюты. За спиной у Адеша маячит Уинстон, в своем расстегнутом белом скафандре похожий на раздувшуюся зефирку. Расплывшись в улыбке, означающей «я круче тебя, и ты это знаешь», он говорит:

– Похоже, вам снились кошмары, сенатор.

Голос Гвенди звучит слишком бодро и потому неубедительно даже на ее собственный слух:

– Все в порядке, ребята. Просто я прилегла отдохнуть и задремала. С девочками так бывает в космических путешествиях.

15

– Эпидемия… из Китая? – Гвенди уставилась на тощего как скелет человека, сидевшего перед ней в плетеном кресле на заднем крыльце ее дома. – И насколько все плохо? Она дойдет до Америки?

– Распространится повсюду, – сказал Фаррис. – Трупы в черных мешках будут лежать штабелями в больничных моргах. Владельцам похоронных бюро придется задействовать грузовые авторефрижераторы, чтобы хранить тела.

– А что, вакцины не будет? Неужели мы не сумеем…

– Давай ты не будешь перебивать, – шикнул на нее Фаррис, продемонстрировав гнилые зубы. – Я же сказал, у меня мало времени.

Гвенди откинулась на спинку плетеных качелей и поплотнее запахнула халат на груди. «У меня мало времени». Он умирает, снова подумала она.

– И, как я понимаю, выбора у меня нет?

– Уж ты-то, Гвенди Питерсон, лучше всех должна знать, что выбор есть всегда. – Он резко вдохнул и выпустил долгий прерывистый выдох.

Вот тогда Гвенди и поняла, что ее насторожило – что зудело на краешке сознания с той самой минуты, когда они с Фаррисом вышли на крыльцо. Сегодня вечером температура в Касл-Роке резко упала; они с Райаном слушали прогноз погоды в машине по дороге домой, и это было не больше часа назад. Она сама уже начала замерзать, и каждый раз, когда открывала рот, из него вырывались белые облачка пара – дыхание фей, как они называли это в детстве, – но когда говорил Фаррис, его дыхание не превращалось в пар, как обычно бывает на холоде.

– Я бы не назвала это выбором, – сказала Гвенди, глядя на холщовую сумку у себя под ногами. – Мне все равно уже не отвязаться от этого пульта.

– Но что ты будешь с ним делать, решать только тебе. – Фаррис закашлялся, прикрыв рот тыльной стороной ладони, а когда убрал руку, Гвенди снова заметила мелкие капельки крови у него на костяшках.

– Вы сказали, что пульт склоняется на сторону зла. Что он убил последних семерых хранителей. Почему вы решили, что со мной будет иначе?

– Потому что я тебя знаю. – Он поднял вверх указательный палец, тонкий, как прутик. – Ты особенный человек.

– Чушь, – тихо проговорила Гвенди. – Это самоубийственная задача, и вам это известно.

Потрескавшиеся губы Фарриса растянулись в жутком подобии улыбки, и так же внезапно улыбка померкла. Он быстро глянул куда-то в сторону и склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно ему одному.

– Там кто-то есть? – спросила Гвенди. – Кто они? Что им нужно?

– Им нужен пульт управления. – Он повернулся обратно к Гвенди, и она снова увидела в нем того самого Ричарда Фарриса, каким он был в день их первой встречи в парке Касл-Вью, – она помнила эти глаза, помнила этот взгляд, сосредоточенный, ясный и твердый. – И они очень злы. Слушай внимательно. – Он наклонился вперед, и на Гвенди пахнуло душком гнили и мертвечины. Она не успела отпрянуть, и Фаррис взял ее за руку. Она вздрогнула и уставилась на их переплетенные пальцы. В голове промелькнула мысль: Его рука не ощущается человеческой. Он не человек.

Ричард Фаррис заговорил на удивление твердым голосом. Объяснил, что надо сделать. Все объяснение от первого до последнего слова заняло не больше полутора минут. Завершив свою речь, он отпустил руку Гвенди и сгорбился в кресле. Его лицо вновь побледнело, утратив все краски.

Гвенди долго сидела не шевелясь и смотрела невидящими глазами в темноту, поглотившую задний двор. Наконец она повернулась к Фаррису:

– Вы требуете невозможного.

– Очень надеюсь, что нет. Это единственное место в мире, где они до него не доберутся. Ты должна попытаться, Гвенди, пока еще можно успеть. Кроме тебя, я никому больше не доверяю.

– Но как…

Резко выпрямившись, Фаррис вскинул руку, призывая ее замолчать. Он снова прислушался, повернул голову и вгляделся в пятно густой темноты под плакучей ивой на соседнем дворе.

Гвенди медленно поднялась на ноги, подошла ближе к сетчатому экрану и посмотрела туда же, куда смотрел Фаррис. Она ничего не увидела и не услышала в мерзлой ночи. Спустя пару секунд у нее за спиной с тихим стуком закрылась сетчатая задняя дверь. Гвенди обернулась и вовсе не удивилась, увидев пустое кресло. Ричард Фаррис покинул здание. Как Элвис.