Удалившись от лежбища, он осторожно приподнялся, благо юрта позволяла. Также осторожно, чтобы не разбудить спящих, надел куртку и штаны. Аккуратно влез в мягкие кожаные сапоги, стянутые специальными завязками на щиколотках, а затем ловкими движениями заправил в них штаны, чтобы не замочить росой. Посмотрев через плечо на видевших десятый сон наложницу и сына, бравый адмирал отодвинул полог и выскользнул наружу, в утренний туман.

Здесь он наконец распрямился во весь рост, привычно провел рукой по шевелюре, а затем почесал пальцами небольшую бородку. Солнце еще не вышло из-за далеких гор и над его стойбищем, особенно в низинах, стоял плотный туман. Торчавшие из него повсюду островерхие макушки юрт казались Ларину сейчас жилищами каких-то подводных существ, можно сказать, хатками бобров. А сам туман огромным живым организмом, с которыми скифы вполне мирно сосуществовали.

Несмотря на рассветный час, воздух был густым, напоенным ароматом хмеля и можжевельника. Ларин втянул его всей грудью, посмотрел на лошадей, пасшихся на ближайшем пригорке, и тихо произнес:

– Господи, хорошо-то как!

Он даже раскинул руки в стороны, словно птица, желавшая взлететь, и закрыл глаза. Но летать ему и не требовалось – в это мгновение Леха и так был наверху блаженства.

Постояв несколько минут, Ларин все же открыл глаза и осмотрел свои владения. Туман потихоньку растворялся, расползаясь по низинам и обнажая сочную зелень лугов. Здесь, поблизости от главного стойбища, подаренного ему Иллуром, паслись кони. А чуть подальше, за небольшим леском, который тоже принадлежал проводившему время в походах адмиралу, паслись стада коз и овец. В целом Лехино хозяйство, под присмотром мудрой наложницы, процветало. Не пугало Зарану даже то, что в него входило еще два надела земли, располагавшиеся чуть дальше от Неаполя, вместе с несколькими сотнями людей. Тех, кто был воинами, Ларин вечно брал с собой в походы, а их семьи и остальные трудились по хозяйству.

Присмотревшись, Леха заметил, что по краю пастбища проехал пастух на небольшой лошаденке. Впереди него сидел мальчуган, цепко державшийся за холку лошади, на которой не было видно никаких признаков седла и удил. Пацан был чуть старше Лехиного сына, а может быть, даже ровесником. Отсюда было не разглядеть.

Сыну бравого адмирала шел четвертый год. Как припомнил Ларин, спал он сегодня также на шкурах, в одном исподнем, но прикрытый накидкой. Специальная люлька-кроватка, сплетенная из прутьев и похожая на большую корзину, все еще имелась в хозяйстве и была прикреплена тут же веревками к опорным брусьям юрты. Зарана как-то призналась Ларину, что иногда еще укладывает сына в ней, если тот сильно уставал, хотя «няньки-помощницы» из скифских женщин ее за это осуждают.

– Правильно говорят, – поддержал их тогда Леха, – здоровый парень уже вымахал, на коня пора, а ты его все в люльке укладываешь.

– Так ведь воспитывать некому, – нарочито пожаловалась Зарана, прильнув к плечу своего мужа-хозяина, – ты же все в походах.

– Ничего, – отмахнулся Леха, – будет время, сам займусь воспитанием. А пока приставлю к нему дядек из старых скифов, пусть научат парня военным премудростям. Ему воином быть. А нянек у него хватает.

Зарана спорить не стала. Помощниц и помощников по хозяйству, которыми она управляла в отсутствие мужа, хватало. Втайне она тихо радовалась тому, что ее сын не будет рабом. Большего счастья она от жизни и не ждала.

Еще в прошлый раз, посетив стойбище, Ларин придумал имя своему отпрыску. Не порядок ведь, если ребенок есть, а имени нету. За давностью времени и текущей войной он все не успевал заняться этим вопросом, и Зарана втайне уже называла ребенка по-своему, но долго так продолжаться не могло. Вернувшись из очередного похода, Леха слегка поразмыслил и постановил назвать сына Василием. Васей то есть. Невзирая на обилие скифских имен, которые бытовали в этой среде.

Зарана долго смаковала имя на вкус, потом посмотрела на светловолосого малыша, который весь пошел в Леху, от восточных корней матери пока еще ничего не проявив, и согласилась.

– Пусть будет Вася, – все же с легкой грустью согласилась она, вспоминая те имена, что втайне подбирала сама, – раз тебе так нравится.

– Василий отличное имя для будущего богатыря, – гордо подтвердил Леха и добавил с легким сомнением в голосе: – Были такие… у нас в древности.

Зарана не смогла припомнить ни одного богатыря с подобным именем, который прославился доблестью в ближних степях, но мужу поверила. Знает, раз говорит. – Василий Алексеевич ты теперь, – сообщил Леха пацану, настороженно смотревшему на него исподлобья, как затравленный волчонок.

Впрочем, похороны Фарзоя затянулись, – видимо, Иллур решил соорудить своему верному советнику колоссальный курган, один из тех, которому в далеком будущем предстояло волновать археологов и золотоискателей, – и потому у Лехи выдалось даже несколько свободных дней. Царь уже второй день не присылал за ним, а Ларин, вечно рвавшийся в бой, на этот раз был тому несказанно рад.

Пока Леха наслаждался рассветом и царившим на земле покоем в одиночестве, за его спиной послышалось легкое шуршание. Полог осторожно откинулся и наружу с заспанным лицом и спутанными волосами вылез его отпрыск, одетый почти в такие же рубаху и штаны, как у отца, только гораздо меньших размеров. На ногах его тоже красовались настоящие мягкие коричневые сапожки, которые он натянул собственноручно. Увидев их впервые, Леха невольно залюбовался. С детской обувью, как, впрочем, и с большинством взрослой, здесь все обстояло просто – шили на заказ. Если денег нет, ходи босиком, климат позволяет. Но у Ларина средства имелись, не последний человек он был в этом государстве.

– С добрым утром, Василий Алексеевич, – ухмыльнулся Ларин, с высоты своего роста поприветствовав сына вполголоса, – мать-то спит еще?

Парень кивнул, протирая глаза кулаками.

– Ну и пусть спит, – смилостивился адмирал, который разговаривал с сыном по-русски.

Зарана, надо сказать, по наущению мужа учила сына разговаривать не только по-скифски, но и на родном наречии отца, которое хоть и считала странным, но сама освоила. И тот уже неплохо разговаривал на обоих языках. Во всяком случае, понимал все, что говорил ему отец.

Леха приобнял сына за плечо и легонько подтолкнул в сторону пасшихся на пригорке коней.

– А мы с тобой пойдем-ка прогуляемся немного.

Не говоривший пока лишнего слова Василий подозрительно взглянул на рослого мужчину, которого все называли его отцом, и нехотя подчинился.

Было еще довольно свежо, но оба так и остались в рубахах, словно не ощущали прохлады. Даже наоборот, она их бодрила. Медленно переставляя ноги в кожаных сапогах по мокрой траве, они обогнули несколько ближних юрт, где жили помощники Зараны, поднялись вверх по склону метров на двести и вскоре были у края табуна. Здесь и остановились, рассматривая стреноженных коней. Ларин с давно забытым ощущением радости от быстрой скачки, которое ему в последнее время редко удавалось испытать, а отпрыск его с опасением, поскольку не знал, зачем его привели к сборищу этих больших животных.

– Ну, коней ты, конечно, видел уже, – начал разговор Леха, – знаешь, что за скотина такая.

Парень кивнул, посмотрев на отца в ожидании продолжения.

– Только вот мать рассказывала, что ты еще в седле ни разу не сидел. Говорит, мал ты еще… А я вот думаю, что самое время тебе с ними поближе познакомиться. Скиф без коня это не скиф.

Он прервал свою речь и посмотрел на сына.

– Или боишься?

Василий в свою очередь перевел взгляд с отца на коней, рассматривая их так, словно это были диковинные жирафы, потом обратно и, наконец, отчетливо произнес:

– Не боюсь я их.

– Ну, вот и отлично, – удовлетворенно кивнул Леха, – сейчас я тебе покажу, как надо держаться в седле.

Пастух, увидев хозяина, уже давно отирался неподалеку, не решаясь прервать его разговор с сыном. Но тут его час пришел.

– Послушай, – обратился к нему Ларин, обдумывая слова, – я хочу парня на коня посадить.

Скиф, стоявший сейчас на земле чуть поодаль, понял его правильно. Василий все же был еще достаточно мал, чтобы обучаться езде на норовистом коне. Попросить же для мальца лошаденку поспокойнее бравому коннику Лехе Ларину, известному своими подвигами, было как-то не с руки. Засмеют потом бородатые скифы. Скажут, мол, не всадника и воина растит, а слабака. Не убивать же пастуха, как ненужного свидетеля. Все скифы когда-то были детьми и делали свой первый шаг, хотя молва и утверждала, что рождались они сразу на коне. К счастью, слуги у него подобрались правильные.

Пастух, поняв хозяина с полуслова, быстро оглядел коней и подвел к нему лошадку среднего роста, распутав ей передние копыта. Коник был не низок, не высок, но фигурист и нравом обладал вполне спокойным.

– Этот подойдет, – пообещал скиф и все же допустил небольшой промах, поинтересовавшись: – Принести седло?

Но Ларин посмотрел на него таким взглядом, что пастух умолк, всем своим видом показав, что сболтнул лишнего. И так было ясно, что будущему герою седло ни к чему. Обучаться нужно без него.

Ларин подхватил сына под мышки и быстро усадил на холку коня, Василий даже ойкнуть не успел. Животное, до той поры изучавшее ближайшие кусты, слегка повернуло голову, воззрившись на адмирала. Впрочем, больше конь никак свое недовольство не выказывал, стоял себе смирно, помахивая хвостом и позволив мальчугану справиться с первым испугом. Словно он и не был породистым скифским скакуном, призванным уходить от погони.

Леха между тем мог законно гордиться своим отпрыском. Хотя в его роду всадников не было, больше педагоги да пролетарии умственного труда, Василий, едва оказался на коне, крепко вцепился в гриву и не отпускал ее ни на мгновение. Ему было страшно, но он ни за что не хотел показать этого. Первое правило езды малец, похоже, понял сам, без объяснений.

– Ну, как тебе конь? – поинтересовался Ларин таким тоном, словно его отпрыск уже проскакал отсюда до Ольвии и обратно, и даже подмигнул пастуху, наблюдавшему за всей этой сценой.

Парень, со священным трепетом взиравший на это большое животное, преодолел свой страх, с усилием отцепил одну руку и погладил его по загривку.

– Хорошо, – вымолвил он, вздрогнув, когда конь неожиданно фыркнул и повел ушами, отгоняя появившихся мух.

Солнце уже показалось на небосклоне, перевалившись через горы, и его свет залил все крымские равнины.

– Ну, тогда пора проверить лошаденку в деле, – решил Леха, прищурившись на солнце, и без всякого предупреждения шлепнул животное по крупу.

Этого оказалось достаточно, чтобы конь преобразился. Он заржал, встрепенулся и, сделав несколько шагов вперед, остановился. Василий не закричал от страха, но от неожиданности вцепился в гриву животного мертвой хваткой, прижавшись к нему. Ларин, однако, не позволил коню опомниться и снова наподдал по задним частям тела. После этого конь сорвался со своего места и проскакал уже метров двадцать, прежде чем снова остановиться на склоне холма.

Все это время отпрыск Ларина болтался из стороны в сторону на спине лошади, отчаянно пытаясь удержаться, но когда конь неожиданно замер, рухнул-таки вниз на траву. К счастью, Василий до последнего цеплялся за гриву, поэтому «вылетел из седла» довольно удачно, сначала сполз, а потом не слишком больно ударился плечом, перекатившись пару раз.

«Пусть потом хоть одна сволочь скажет, что я его слишком жалел», – Леха с удивлением поймал себя на мысли, что присутствие пастуха, да и других наблюдателей, появившихся за это время, превратили его общение с сыном почти в политический акт. Ему вдруг стало важно, как оценят его сына остальные обитатели стойбища, пусть даже и не воины.

«Только бы не сломал себе ничего, – думал отец, шагая к месту приземления, – а то мать мне не простит».