– По какому праву вы решили бунтовать, царских подданных грабить и в полон брать, а на нас царских слуг, руку поднимать? – прокричал он, не спускаясь с коня и не глядя прямо на казаков, – Чьего вы отряда, и кто ваши начальные люди? Выдайте главных заводчиков мятежа и воров, и, может быть, его царское величество вас помилует.

Матвей понимал, что "начальные люди" как раз и ускользнули, прорвав строй стрельцов, а оставшаяся сиромашня будет все валить на удравшую старшину, а себя изображать лишь невольными и почти невинными исполнителями атаманских приказов. Поэтому Артемонов не хотел смотреть на казаков, чтобы сохранить воинственный настрой и не разжалобиться их покорным видом. Впереди толпы стояли три запорожца: один высокий, с кудрявыми светлыми волосами и в почти московском наряде, другой среднего роста и плечистый, очень молодой и коротко стриженный, а третий – лет сорока с чем-то, худощавый, с необычной для казака окладистой, хотя и редкой, бородой и неуловимо потрепанным видом. Трое тихо перекинулись между собой несколькими словами на мове, после чего старший из них вышел вперед. Двое рейтар бросились к нему, сбили с него шапку и хотели поставить казака на колени, но Артемонов пресек это излишнее усердие. Тогда запорожец негромким, вкрадчивым голосом, почти без малороссийского говора, обратился к Матвею:

– Твоя милость, пане полковник! Мы сечевые казаки войска атамана Иван Дмитриевича Чорного, а полков Каневского, Черкасского и других. А здесь мы, твоя милость, по прямому царскому и гетманскому указу, ведь поветы здешние шляхту укрывали, а потом и вовсе взбунтовались: ни еды, ни конских кормов не давали, а когда приехали драгуны князя Шереметьева за фуражом, то их мужички здешние поголовно перебили – более тридцати человек, боярин. Вот и послали нас их в покорность привести, так они и против нас биться начали, а сначала послов наших перебили. Что же, их за все за это, по головке гладить?

– Знаешь ли ты, что запрещено христиан в рабство обращать и продавать? Зачем баб и детишек ремнями скрутили, они, что ли, с вами воевали?

– Какое же рабство, твоя милость? Велено было, чтобы гнездо это разбойничье искоренить, перевести их в соседние волости, а сюда других мужиков переселить. Ну а как вести-то не связав? Разбегутся, версты не успеем пройти. Очень уж злой здесь народ, боярин, не знаешь, от кого и подлости ждать: и ребята, и бабы, случалось, исподтишка или вилами кольнут, или яда подсыплют.

– Ах вы, бедные… И за это вы всю деревню соседнюю вырезали, трупами колодцы завалили?

– Да почему же ты, боярин, так плохо про нас, грешных, думаешь? Не мы это: та самая шляхта, которая здесь укрывалась и мужиков бунтовала, их и вырезала другим в назидание, чтобы слушались. Видать, та деревня против других не такая воровская была, за это и поплатилась.

– А в меня зачем стреляли? Зачем старшие ваши стрельцов побили и ускакали? Чего боялись нас, раз ничего плохого не делали?

– Так кто же знал, как вы с нами поступить собираетесь? Да и непонятно вначале было, кто по нам палит: московские войска или ляхи? Обложили по всем правилам, и наступают. А мы, казаки, без боя помирать не привыкли. Часть товарищей решила прорваться, и воеводам пожаловаться на такое самоуправство: пошли, мол, по царскому указу, а нас же за это из пушек расстреливают. Ты, боярин, подумай, как на это посмотрят.

– Ты говори, да не заговаривайся. А когда я к вам на переговоры шел, все еще невдомек было, что я не лях, и истреблять вас не собираюсь? Зачем вы в меня стреляли?

– Да, тут грешны, боярин, ты уж нас прости.

– Бог простит, а мне до твоих грехов дела нет. Знаешь ли, какое наказание за убийство посла бывает?

– Так то-то и оно, боярин, что никто твою милость убивать не собирался.

– И на том спасибо.

– Хотели бы – ой, не промахнулись бы с пятидесяти шагов, у нас стрелки меткие.

– Да ты уж совсем обнаглел, не иначе?

Матвей тронул с места коня и подъехал к казаку, который отошел на пару шагов назад.

– Да нет же, боярин, я за то и прощения прошу, что так нам поступить пришлось: решили мы эдак внимание отвлечь, чтобы товарищам легче прорваться и уйти было. А что не очень вежливо вышло – так куда там о вежливости думать, когда с полсотни трупов уже по улицам лежит.

"Черт их знает" – подумал Артемонов – "Вдруг, и правда, они по указу действуют, а тогда я получаюсь вор, а не они. Опять, просто так их отпустить – зачем спрашивается, тогда весь приступ устраивали и людей положили? По указу… Но зачем же тогда князь…". Размышления Матвея были прерваны появлением совершенно неожиданных лиц: стрельцы вели по улице простоволосую женщину с пухлым малышом лет двух от роду на руках. Женщина была довольно высокого роста, одета почти как московская боярыня и держалась с большим достоинством, хотя и слегка прихрамывала, а ее прекрасные, ярко рыжие волосы развевались по ветру как олицетворение греха и соблазна. Мальчик, сидевший у нее на руках, также обладал густой копной ярко-рыжих волос. Увидев Матвея, она так бесстрашно и нагло уставилась прямо на него, что полковник вынужден был отвести глаза. "Господи! – тяжко вздохнул про себя Артемонов – Только этой ведьмы и не хватало! К тому же с ребятенком…".

– Это еще кто такая?

– Матвей Сергеевич, в том отряде была, который к реке ушел. Отстала, а мы ее и догнали.

– Волосы-то прикройте, что за срам!

– А что, не нравятся тебе мои волосы, полковник? – вмешалась в разговор сама пленница. Матвей, вынужденный признать про себя, что волосы ему очень даже нравятся, не отвечая, отвернулся в сторону. Хороши в ней были не только волосы, но и многое другое: женщина была очень молода, но уже входила в пору зрелости, силы и уверенной в себе красоты. Стрельцы притащили из избы какой-то балахон и накинули его на пленницу. Малыш, до сих пор сидевший спокойно, громко расплакался.

– Уведите ее! Григорий, сопроводи ее в ставку, к Ордину, да проследи, чтобы в дороге ничего дурного с ней не случилось, да и с дитем тоже. Думаю, птица она непростая, ты на платье одно погляди.

– А ты заметь, Матвей Сергеич, как она вон на того кудрявого посматривает, да и он на нее – не чужие они, ой, не чужие! – зашептал Котов на ухо Матвею.

– Ну вот, и его прихвати без шума. Только допрашивать отдельно… Да кого я учу!

Подьячий с видимой радостью бросился исполнять поручение, и вскоре уже галантно держал загадочную казачку под локоток, рассыпаясь в любезностях. Тут и сам Артемонов приметил бешеные взгляды, которые бросал время от время искоса на эту сцену высокий кудрявый казак. "Прав подьячий!" – подумал Матвей, – "Но женщина в казачьем полку, да еще и в походе в военное время – чудеса, да и только. Пожалуй, лежи они все пьяные вповалку, и то не так чудно было бы. Что-то здесь интересное кроется. Ну да Ордин с Илларионовым разберутся, кому же, как не им в таком разбираться".

Артемонов распорядился связать казаков хорошенько, и под надежной стражей отправить также в ставку полка для разбирательства, сам же решил съездить в соседнюю деревню, куда отправился отряд Мирона и Хитрова. Но как только Матвей начал собираться в поездку, на дороге показалось облако пыли, с шумом приближавшееся к деревне. "Кого же еще Бог послал?" – недоумевал Артемонов, уже несколько утомленный за последние дни необычными происшествиями. Из облака вырвался вперед всадник, оказавшийся князем Долгоруковым, следом за которым на деревенскую улицу въехали еще сотни три дворянской конницы.

– Ох, Матвей, боялся, что опоздаю! – взволнованно прокричал князь, – Слава Богу, сами справились. Я-то думал, тут пара сотен взбунтовалась, а здесь целый полк! Ты уж меня прости, полковник, что в такое дело тебя втравил! Сам не знал, ей Богу, не знал!

– Да что уж, на то мы и царские ратные люди… – смущенно бормотал Артемонов, не знавший, как отвечать на извинения такой знатной особы. – Старшину, правда, мы упустили, виноваты.

– Да будет! Главное, сами в порядке! Сейчас почти целого полка лишиться, да еще и по глупости – ох и тяжело было бы, главные битвы-то впереди. И все бы это на меня пало… Эх!

– Ну вот, правда, не вся старшина ушла, захватили мы тут… одну – разоткровенничался успокоенный снисходительностью князя Матвей, не знавший, впрочем, может ли считаться доблестью то, что из всей всего отряда старшины захвачены были только баба с малым дитем.

– Одну!? – радость, удовлетворение и злоба быстро сменяя друг друга промелькнули на лице Долгорукова, он оставил свои смиренные повадки и заговорил почти грубо: – Где она, где, полковник? И где выблядок?

Матвей был удивлен, поскольку про ребенка он сообщить князю не успел.

– Да отправил я их, князь, с надежной охраной, в ставку полка, к стольнику…

– К Ордину?! – Долгоруков чуть ли не поднял коня на дыбы, но затем, овладев собой, успокоился и заговорил снова почти елейным голосом: – Ладно, ладно, конечно, туда их и надо – пусть разбирается Афанасий… Баба у казаков, да еще и в походе – это, конечно, чудо из чудес. Вот я и разволновался, видишь! Бог с ними, ты мне пленничков покажи.

Матвей и Юрий Алексеевич подъехали к скоплению казаков, которых рейтары и стрельцы вязали и готовили к отправке в расположение Большого полка. Артемонов пресек излишние грубости, да служивые и сами присмирели при виде одного из главных царских воевод. Долгоруков с удовлетворением разглядывал казаков, словно вид их оправдывал какие-то его ожидания.

– Как же собираешься с ними поступить, полковник?

– Да как же? Мне их судить не с руки, да их и не поймешь: говорят, по царскому и гетманскому указу пришли, воровские деревни унимать… Я ведь и не то, чтобы им совсем верю, а все же я не приказной дьяк, и не губной староста, чтобы с ними разбираться. Отправлю в полк, пусть там выясняют. Да думаю, старшина их еще раньше того до царского шатра доберется, и челобитную на меня подаст. Что уж делать…

– Отправишь, значит? А ребята твои, лучшие рейтары и стрельцы, так тут гнить в поле и останутся? А бабы и детишки те, которых они порубили и в колодцы побросали – за них Бог воздаст?

– Так ведь… На то и война, мы их брата тоже немало побили, за что нам, может, еще перед царем ответ держать. А деревни они, вроде как, по указу…

– По указу?! Вчера ли ты на свет появился, полковник, чтобы низовым на слово верить? Когда такой царский указ бывал, чтобы пашенных крестьян вырезать, в полон брать, да деревни жечь? Был ли, говори, такой указ?!

– Да что ты, твоя светлость, как раз наоборот… Так что же с ними делать?

– А вот что, полковник. Найди-ка ты рощицу деревьев не старых, но и не слишком молодых, деревца те вели острогать, и рассади по ним казачков – дай им помереть потомственной столбовой смертью. Пусть урок будет: не воровать и указов царских слушаться. Всех не надо, отбери тех, что одеты побогаче, а сиромашню раздай по полкам в услужение: пусть коней чистят да кормят, еду варят. Им, мужичью, это дело привычное.

– Да что же, князь, на кол? Разве мы нехристи… Нет, если еще расстрелять – быстро поправился Матвей, решив загладить бестактность, хотя и расстреливать казаков ему не слишком хотелось.

Долгоруков как будто задумался, как бы ему получше донести до Артемонова свою мысль, и принялся, глядя куда-то в сторону, гарцевать вокруг Матвея на коне.

– Боярин! Чаешь ли спасения души и жизни вечной?

Артемонов нервно сглотнул. Мало того, что князь произвел его в бояре, так еще и завел совсем неожиданную от него душеспасительную беседу.

– Я… Конечно, все мы… Ну, а кто же…