По мере погружения в приказные дела, работа эта перестала казаться Матвею такой уж отталкивающей, было в ней и немало хорошего. Капитан отдохнул, отмылся от болотной и окопной грязи, выспался, начал даже толстеть понемногу от сытных воеводских обедов, и дела стали представляться не так мрачно, как выглядели они, глядя со дна шанца, а разумно и основательно, с какой-то полководческой высоты. Артемонов пару раз в день заезжал в расположение своей роты, чтобы посмотреть, как там идут дела, и утешал себя мыслью, что все эти дела по-прежнему в его руках, и идут своим чередом, хотя в глубине души и понимал, что это уже не совсем так. Кроме того, через руки Матвея проходили все бумаги полка, из которых он черпал так много ценных сведений, что даже не успевал их запоминать. Постепенно, в нем зарождалось приятное и вполне обоснованное чувство, что в запутанных бумагах этих он разбирается куда лучше князя Бориса Семеновича, и может даже, при необходимости, обернуть их в свою пользу. Понимали это и другие посетители избы, которые уже стали приходить к Артемонову со всякими просьбами и намеками, а то и просто с подарками в руках, однако тот хранил ледяную неприступность. Наконец, у Матвея появилось много времени для раздумий. Он составлял в уме и даже рисовал планы штурма крепости, однако часто мысли его вращались вокруг все тех же происшествий с шанцами, и были эти мысли весьма запутанными. С одной стороны, Алмаз верно передал его просьбу Ивану Кларку, и окопы в указанном месте остались невредимыми. С другой – после отъезда Илларионова новых случаев порчи шанцев не было, и это, как ни странно, почти расстраивало Матвея. Вот пойди теперь пойми: то ли дьяк никак не причастен ко всему этому, поскольку все верно передал англичанину, то ли он просто решил затаиться в тот раз, а потом разрушения прекратились именно благодаря его отъезду. Наконец, вся эта суета могла просто спугнуть настоящего вредителя… Вопросов, одним словом, оставалось больше, чем ответов. Однако день шел за днем, шанцы, хотя и медленно и, согласно совету князя Хованского, поперек крепостных стен, продолжали копаться без происшествий, и Артемонов стал постепенно забывать про них, решив только, при случае, поговорить с пристрастием с Алмазом Ивановичем.

Но вот однажды, когда Артемонов, расстегнув ворот, отдуваясь и держась за живот, отходил от солянки, бараньего бока, пирогов, пива и прочего, принятого за обедом, в избу зашел прапорщик Митрофан Наумов бледный, как полотно.

– Митрофан! Ну не грусти, такой ведь день хороший! – благостно приветствовал поручика Артемонов.

– Матвей Сергеевич! Разговор есть.

– Ну так говори, коли есть. А то сам посуди: разве мне легко сейчас делами заниматься?

– На улицу выйти бы… – воровато озираясь, предложил Наумов.

– А здесь никак?

– Н-никак!

Пыхтя и ругая Митрофана, Артемонов отправился за ним во двор. Стоило им оказаться в безлюдном месте, как поручик повалился перед капитаном на колени и, рыдающим голосом, произнес:

– Бей меня, Матвей Сергеевич, как хочешь бей, хоть плетью! Дурак я полоумный, и предатель к тому же…

– А ну вставай, и доложи толком, что случилось! Ну что у вас за балаган ваганьковский чуть что!

– Гранаты…

– Что – гранаты? Да вставай ты, чучело огородное!

– Украли, Матвей Сергеевич, все до одной украли!

Послеобеденное благодушие Матвея как рукой сняло. Две сотни метательных гранат, нового, редкого и дорогого оружия, были выданы Артемонову дьяками с такими церемониями и грозными предупреждениями, как будто получал он, по меньшей мере, царские семейные драгоценности. Матвей решил спрятать их в шанцах, в тайнике поближе к стенам крепости, чтобы в суматохе на приступе солдатам не пришлось далеко носить эти взрывоопасные снаряды. Знали о расположении тайника буквально несколько человек – сам Артемонов, Иноземцев с Наумовым, и трое сержантов, вызывавших наибольшее доверие у Матвея. Пропажа гранат, сомнений нет, будет расценена не как недоразумение, а как измена.

– Ох. Порадовал, чего сказать… А ты-то, грешный, почему предатель? Да встань уже, а то, и правда, за плеть возьмусь.

Выяснилось, что Наумов, как и предполагал Матвей, ездил в гости к казакам, разговаривал там и с самим атаманом, который весьма благоволил к почтительному прапорщику. В этих разговорах выяснилось, что среди товарищества многие неплохо разбираются в военном деле, и Митрофан, не желая им в этом уступать – а отстаивал он за честь не столько свою, сколько вообще московского войска – начал рассказывать казакам про подготовку шанцев, а потом сболтнул и про гранаты. Кто-то из низовых поинтересовался, как именно хранятся гранаты, чтобы избежать случайного взрыва, и тут то Наумов возьми и выложи всю задумку с тайником. Прямо его расположение Митрофан не указывал, однако у казаков оказалось к тому времени достаточно сведений, чтобы легко это расположение установить. История была самая обычная, большинство секретов так и открываются, невзначай, однако, только услышав слово "казаки", Артемонов резко выпрямился, и громко хлопнул себя ладонью по лбу. Наумов, подумав, что бьют его, вздрогнул. Матвей дальше невнимательно слушал прапорщика и, конечно, злился на него, но, куда больше – на себя самого. Ну как же можно было быть таким растяпой, и сразу не догадаться! Казаки появились у крепости недели три назад – точно тогда же, когда начались происшествия с шанцами. Они все три недели не показывались на глаза московитам – для чего же, как не для того, чтобы разузнать все, что им нужно о лагере и войске, оставаясь при этом незаметными. Именно осмотром окопов занимались казаки, когда увидел их Артемонов, и попались они на глаза, скорее всего, случайно. И тут же, атаман Чорный решил загладить дело своей любезностью, а заодно и приглядеть себе в роте человека, который мог бы, вольно или невольно, послужить его целям. Нашел, выходит дело… Слушая в пол-уха причитания прапорщика, Матвей старался как можно быстрее сообразить, как же поступить, и вскоре, хлопнув Наумова по плечу, сказал:

– Да, Митрофан Наумович, ваньку ты свалял знатного. Но чего грустить зря, надо этот проступок исправлять.

– А как, Матвей Сергеич, как исправлять-то? Я все…

– А вот как. Пойди, найди подводу, и не позже, чем через час, приезжай с ней к полковой избе.

– Подводу?.. Бегу, Матвей Сергеевич!

Отпустив Митрофана, Артемонов спешным шагом направился в съезжую. Там он вызвал к себе самого младшего из шереметьевских дворовых, почти никогда не попадавшегося на глаза хозяевам, и первое время молча и строго разглядывал мужика. Дождавшись, когда тот начнет проявлять явные признаки испуга, Матвей поднял со стола первый попавшийся свиток и внушительно произнес:

– Бумага тут, Ерофей…

– Какая бумага-то, твое степенство? Господи, помилуй… Разве же я…

– Бумага, Ерофей, о том, что нужно взять из подвала две бочки вина столового, и отдать человеку, который в скором времени на подводе приедет.

У Ерофея как гора с плеч упала.

– Вина! Да конечно, сейчас же… А князь Борис…

– Все знает, за это не тревожься.

Когда приехавший Наумов погрузил бочки на телегу, Артемонов велел, укрыв их как следует, везти вино в лагерь запорожцам, и преподнести в подарок атаману Чорному лично от капитана, сказав, что бочки эти были захвачены у литовцев. Задумка Матвея изобиловала слабыми местами, но он посчитал, что скорость действий в данном случае важнее тщательности, да и какой, самый подробно продуманный план, не разваливался от столкновения с обстоятельствами? Вероятнее всего было то, что Чорный попросту откажется принимать вино, сославшись на всегда действовавший у казаков в походе сухой закон. Если же атаман, по своей малороссийской прижимистости, все же примет ценный подарок, то кто мешает ему припрятать бочки в надежном месте и до нужного времени, или потихоньку наслаждаться их содержимым в узком кругу старшины? Но даже если основной замысел и сорвется, то все же подарок поможет войти начальным людям третьей солдатской роты, и особенно – прапорщику Наумову, в доверие к казакам, а из этого, возможно, со временем что-нибудь да выйдет. Артемонов также надеялся, что запорожцам легче будет принять вино от уже знакомого им Митрофана, чем от вовсе неизвестного человека. Наконец, Матвей велел Наумову во время поездки в казачий лагерь смотреть во все глаза по сторонам: вдруг удастся увидеть или услышать что-то, касающееся пропавших гранат. Он и сам, в случае неуспеха митрофанова посольства, собирался съездить вечером к казакам с той же целью разведки.

Время после отправки Наумова тянулось невыносимо медленно, да так, что Матвей даже принялся читать росписи полкового имущества, чего, из-за их неимоверной скучности, он до сих пор никогда не делал. Это отвлекало плохо, голова быстро переставала воспринимать однообразные сведения, и мысли о гранатах и казаках возвращались с новой силой. Тогда Артемонов переключился на чтение челобитных, поступавших в съезжую, и это веселое чтение, хотя на этот раз и не подействовало, однако навело Матвея на хорошую мысль. Он велел кликнуть Ерофея – холопа, передавшего вино Наумову.

– Ерошка Петров сын Чернопятов? – поинтересовался Матвей полным спокойной угрозы голосом.

– Как же… Конечно, Матвей Сергеич, я это, а то кто же?

– Ты бы, Петров сын, не умничал и не дерзил, на этот раз бумага на тебя серьезная пришла – челобитная.

– Господи…

– Помолчи, да послушай. Жалуется крестьянка здешняя, Акулина Берестович, что ты, Ерофей, пьяный за ней по деревне бегал и непотребными словами ее, Акулину, лаял, а догнав, бил поленом и бесчестил. Было?

– Да что же это, я и где деревня-то здесь не знаю, а уж бабы живой не видывал…

– Отпираться вздумал? Ладно, есть и свидетели. Придется, Ерофей, тебя испытать – правду ли говоришь.

– Да наговор это, Матвей Сергеич! Ну какая еще Акулька, если я со двора боярского никуда не сходил с тех пор, как мы лагерем встали? Любого спроси, хоть ключника…

– Это, Ерофей, может быть, я бы тебе и сам рад поверить. Только производство судебное свои законы имеет, нельзя вот так взять, и на слово тебе поверить. Сыск проведем, со свидетелями поговорим, а там и тебе испытание будет – первое, второе и третье. Ну а пока суд да дело, велю тебя под замок посадить.

– Батюшка, Матвей Сергеич!!!

Показавшаяся в это время в дверном проеме голова Наумова заставила Матвея прервать допрос.

– Ладно, Ерофей, я и сам, по чести, думаю, что пустое это дело. Так что давай так сделаем: я пока эту писульку под сукно положу, а ты дней несколько постарайся на глаза не попадаться ни приказным, ни начальным людям. Скажись, что запил, что ли… Глядишь, все и забудется, образуется. Понял, Ерофей?

– Как не понять! Спасибо тебе, батюшка, век…

– Ладно, ладно, ступай.

Едва дождавшись ухода рассыпавшегося в благодарностях Ерофея, Артемонов бегом кинулся к Наумову.

– Ну, говори!

– Взяли, Матвей Сергеевич, взяли! Атаман кланяться велел и сказать, что с ответным подарком не задержится.

Артемонов, не говоря ни слова, крепко обнял прапорщика.

Время до наступления вечера тянулось еще медленнее, чем прежде, но это было уже приятное ожидание. Матвей задержался в воеводской избе, и приехал в полк тогда, когда все уже спали. Ночь была темная и туманная, однако не дождливая, то есть как нельзя лучше подходящая для дела, которое задумал Артемонов. Он хотел было спуститься в полуземлянку, где обитали поручик с прапорщиком, тихо и незаметно, но еще на входе поскользнулся на склизких деревянных ступеньках и скорее въехал, чем вошел в землянку. По дороге, разумеется, он задел все возможные углы, свалил с полок нехитрую солдатскую утварь, а под конец наступил ногой в какое-то ведро или горшок с чем-то жидким. Грохота и шума вышло из этого очень много, не считая даже ругательств самого Артемонова, но, к счастью, земляная воронка поглотила почти все звуки. Но нет худа без добра: не начни Матвей ругаться, напуганные Яков и Митрофан решили бы, что к ним в землянку забрался враг или нечистая сила, и пристукнули бы капитана без лишних разговоров.

– Фух, ну и грязь же у вас тут. Яшка, чего не прибираетесь, живете как свиньи?

– Оно, Матвей Сергеевич, наверно, после воеводской избы непривычно.

– Поговори еще! Если не прибираться, то и воеводская изба в хлев превратится. Свет не зажигайте, не надо. Собирайтесь побыстрее, да потише, одежду берите попроще, понезаметнее. Из оружия – кинжалы да пистолеты.

– А куда пойдем-то, Матвей Сергеич? – поинтересовался Наумов.

– В свое время узнаешь, Митрофан.

– Просто… Если к казакам в лагерь, то у меня вот что есть. Можно лучину запалю, все равно никто не увидит?

Когда землянку осветил огонь лучины, отчего жилище Наумова с Иноземцевым стало еще менее приглядным, Митрофан извлек откуда-то две пары шаровар, две украинские вышитые рубашки и два не слишком широких, но вполне запорожского вида кушака.

– Мать честна! Откуда же такое богатство?

– Атаман, Иван Дмитриевич, за вино отблагодарил. Ну а второй набор… – прапорщик хитро улыбнулся, – Так уж, добыл, капитан! Все же не совсем зря я туда ездил.