На крыльцо вышел хмурый человек в офицерском кителе, наброшенном на плечи. Неприязненно оглядев танкистов, он сошел по дырявым ступеням, и приблизился, тоже упирая руки в боки, словно пародируя «Колобка».

Был комроты небрит и красноглаз, то ли от бессонницы, то ли от запоя, хотя лицо его выглядело интеллигентным, породистым даже.

– Танкисты? – спросил он.

– Так точно, – ответил Репнин.

– Звание? Фамилия?

– Лейтенант Лавриненко.

– А было? – с интересом спросил комбат.

– Подполковник.

– Наград тоже лишили?

– Не интересовался.

Комбат кивнул.

– А я – Лаптин, – представился он. – Тут я – капитан, хотя там в генерал-майоры вышел. Лавриненко, Лавриненко… – задумался он, морща лоб. – Слыхал я что-то…

– Еще бы не слыхать, – усмехнулся Полянский. – Товарищ командир уничтожил больше двухсот танков противника.

– Двухсот?! – недоверчиво переспросил Лаптин. – А не брешешь?

Геша пожал плечами, и спросил с долей нетерпения:

– Танки где?

– Увидишь, – коротко бросил комбат, и повернулся к бараку. – Пошли, подполковник, разговор есть.

Репнин прошел за Лаптиным в темный коридор, и свернул в первую же дверь. Обстановка там была, как в камере – койка, стул, гвоздь в стене, исполнявший роль вешалки. Даже поганое ведро стояло в углу, стыдливо прикрытое картонкой.

– Располагайся, – сказал хозяин, усаживаясь на скрипучую кровать, застеленную солдатским одеялом.

Геша присел на стул. Тот тоже скрипнул, но выдержал.

– НКВД тут не лютует особо, – начал Лаптин, – жить можно. Тебе сколько впаяли?

– Десятку.

– Ага… До ноября, значит… Вот что, подполковник. Вижу я, ты человек бывалый, настоящий, не то, что здешний народец – сплошь дезертиры. Скажи… Вот, я слышал, тебя товарищем командиром назвали. Они знают тебя?

– Это мои подчиненные. Сами пошли за мной.

Лаптин присвистнул.

– Ни хрена себе! – Подумав, он продолжил: – Значит, ты тот самый человек, который мне нужен. Самое большее, через неделю нас погонят на Ахтырку. Немцы там окопались серьезно, вот и надо будет их оттуда выковыривать. Я чего хочу? С-сучье воспитание! – рассердился ротный. – Все вокруг, да около! Ладно, будем считать, ты – свой. Короче. У меня сын подрастает, третий год парнишке. Не знаю, что будет и как все выйдет, но даже если я сдохну, пусть малец хоть не стыдится отца. Вернусь – вообще хорошо. А чтобы вернуться – выжить надо. А выживают либо трусы, либо такие, как ты с товарищами – один за всех, и все за одного! Чтобы и мне, и тебе вернули звание и награды, надо будет здорово потрудиться. Повоевать надо! Да так, чтобы фрицы от нас бегали, а не мы от них.

Короче. Поставлю я тебя командовать взводом. Небось, с «тридцатьчетверок» начинал?

– Вообще-то, с «бэтушек». Но это когда было-то…

– Сразу предупреждаю: матчасть у нас не ахти. Воюем на том, что не жалко. Я тут не всем распоряжаюсь, конечно, но если не зарываться особо, то все устаканивается. Ладно, иди, подполковник. Скажешь Колобку, чтобы провел…

– Кому-кому? – рассмеялся Репнин.

– Сержант Колобов, видел ты его. Не похож разве?

– Вылитый Колобок! Разрешите идти?

– Ступай…

Геша покинул душный барак, и выбрался во двор.

– Сержант Колобов! – окликнул он грязнулю. – Ротный велел танки показать.

– Покажем! Нам скрывать нечего!

* * *

Когда Репнин увидал, на чем ему придется в бой идти, слов не было.

– Бля-я… – затянул Бедный. – Это ж каким жопоруким техника доставалась?

В обширном дворе, под дырявым, провисшим навесом стояли танки «Т-34» – облезлые, со следами многочисленных попаданий, небрежно заваренными стальными заплатами, со ржавыми потеками, заляпанные глиной, маслом и черт его знает, чем еще, они представляли собой жалкое зрелище.

Экипажи, которые готовили бронемашины, были под стать матчасти – расхристанные, грязные и тоже какие-то запущенные, что ли. Их было немного, по счету – на пару взводов.

– Вот эти танки свободные, – послышался голос Лаптина.

Геша обернулся. Комроты уже был одет, как полагается, только щетина, трехдневная, как минимум, выпадала из образа советского офицера. – Позавчера прибыли из капремонта…

– …Или со свалки, – сказал Лехман.

– Вот, отсчитывайте четыре штуки с краю – это ваши.

Репнин подумал, и стащил с головы фуражку.

– Бросим жребий, – сказал он, – чтобы все по-честному.

Геше достался второй с краю. Иваныч тут же полез к мотору.

– Бля-я… – глухо донесся его голос. – «Керосинка»!

«Керосиновыми» называли те «тридцатьчетверки», выпускавшиеся на Сталинградском тракторном, которым не хватило «родных» дизелей В-2-34. Вместо них ставили авиационные движки М-17Ф, выработавшие ресурс. Эти моторы жрали высокооктановый бензин, поэтому «керосиновые» танки очень хорошо горели, да и капризными были – жуть.

Кстати, внутри «тридцатьчетверка» как раз и была обгорелой, а кое-где виднелась плохо замытая кровь, небрежно закрашенная зеленой краской.

– Дизели есть, – обрадовал Иваныча комроты. – Тоже из капремонта. Только поставить надо.

– Вот это здорово! – обрадовался Бедный. – Поставим!

Буквально через пять минут подъехала «летучка» ПТРМ – передвижной танкоремонтной мастерской – и Иваныч запряг весь экипаж.

Штрафники вокруг дивились только, как споро орудовали новенькие.

Наклонный кормовой бронелист откинули на петлях, а крыша МТО – моторно-трансмиссионного отделения – поднята. Над ним танкисты поставили пирамидой три бревна, перекинули через блок трос лебедки с крюком.

Освободив авиамотор от креплений, Иваныч крикнул:

– Вирай помалу!

Двигатель медленно, словно без охоты, потянулся вверх, напрягая трос, показался весь.

– Майнай! Кантуем, ребята!

М-17Ф перекантовали на деревянные салазки, а добры молодцы с ПТРМ подтянули дизель. Осмотрев, ощупав, чуть ли не обнюхав двигатель, мехвод застропил его.

– Вирай! Командир, придерживай!

– Держу, Иваныч, держу…

Дизель В-2, несмотря на внушительные размеры, был куда легче, чем казался – алюминиевый блок цилиндров!

Отцентрировав двигун строго над моторным отсеком, Бедный стал его медленно, нежно даже, опускать.

– Стоп! Еще чуть-чуть… Еще… Стоп!

Заведя дизель точно на крепежные места, экипаж подключил электрокабеля, прикрутил шланги и все прочее.

– Все, кажись, – вынес Иваныч вердикт.

– Заводи!

– Есть!

Бедный залез в танк. Некоторое время слышались его нелицеприятные высказывания о прежних хозяевах машины, а потом дизель ворохнулся, зафыркал… И вот копоть и дым ударили из выхлопных патрубков, дизель взревел всеми своими пятьюстами лошадиными силами, взревел радостно и мощно.

– Зверь, а?! – высунулся из люка оживленный мехвод.

– Зверюга! – согласился Репнин. – Покрути малость, и глуши.

– Есть!

Геша самому себе удивлялся – оставить продвинутый «Т-43», чтобы радоваться «Т-34-76»! Но была радость, была.

«Тридцатьчетверка» – не просто танк, это настоящая легенда, символ Победы. Хочешь, не хочешь, а все равно будешь по нему ностальгировать.

На обед выдали ячневую кашу с тушенкой, и заваренный иван-чай. Цветом и, что главное, вкусом напиток и впрямь походил на «полезный, хорошо утоляющий жажду напиток», как писали на упаковках грузинского чая второго сорта. Правда, вместо сахара был сахарин, а вместо печенья – черствый хлеб с противным комбижиром, но это уже так – мелочи жизни.

* * *

Ближе к вечеру опять засвистел паровоз. Явилось человек двадцать штрафников. Кто танк бросил подбитый, хотя пушка еще стрелять могла. Кто на краже попался, кто морду набил высокому начальству. Дезертиров и самострелов не было.

Вместе со штрафниками прибыл их ротный, Николай Данилин. Этот был обычный служака, простая армейщина. Он привез с собой двух робких лейтенантов, тоже не проштрафившихся – будут командирами танков.

Ночью было тихо, а с раннего утра заревели дизеля, залязгали гусеницы, и как бы не громче машинно-металлической какофонии звучали матерки танкистов ОШТБ.

А во время обеда приехала «эмка» с Роговым. Комбат приказал готовить танки.

– Сроку – три дня, – сказал он. – Моторы должны работать, как часики! Если побежит масло или заклинит башню – расстреляю. Все должно быть починено здесь! Там мы должны воевать – и точка! За нами прибудет состав, подбросит до Ворсклы, а уже оттуда берегом двинем на Ахтырку. И точка!

Из воспоминаний подполковника И.Цыбизова:

«…Вы думаете, из танка все хорошо видно? Там и спереди-то не все увидишь, а уж сбоку или сзади и подавно. У меня однажды был такой случай. Наверное, на Курской дуге. Не помню уже.

Вот пошли немцы в атаку, впереди танки, а за ними пехота. А я стоял замаскированный в кустах. Дождался, пока танки поравняются со мной, и как дал газ, поехал по пехоте за ними. Они же все по одной линии идут – 30-50 метров. У немцев сразу паника. Не поймут, откуда я взялся и мну их… У них же только автоматы и они мне ничего не сделают. А эти танки меня и не заметили. Они же не видят, что у них сзади творится. Так что я проехал мимо них и навел панику.

Говорили мне, что награда за это положена

, но разве я пойду просить – наградите меня?! Вот только представьте, я провоевал фактически целый год, за это время две машины полностью отводил по моточасам, и мне только за это положена «Красная Звезда». Хотя мне потом говорили, что должны прийти две медали – одна за Курскую дугу, а вторая за Минск. И везде, сколько техники было, но я ни разу не подставился под огонь. Ни разу!

Все-таки я был очень сообразительный, какой-то понимающий, и хотя многое уже умел, но всему учился с удовольствием, какие-то вещи сам додумывал. Помню, например, такой момент.

Когда нам в учебном полку объяснили, что обычные пушки можно повернуть только на 15 градусов в каждую сторону, то я на доске расчертил возможный сектор обстрела. И эта картинка у меня в мозгу так моментально закрепилась, что я всегда примерно представлял себе, как уйти из-под огня. И вот я уйду в мертвую зону, подкрадусь, сразу поворот, и давлю этих пушкарей…»

Глава 5. БЛИЦТРЕГЕРЫ

Ахтырка, 15 августа 1943 года

Железная дорога от Харькова до Ахтырки была, по сути, рокадной, однако близость линии фронта не сказалась – налетов немецкой авиации не случилось, все шло тихо и спокойно.

Состав двигался неспешно, делая короткие остановки. Танки штрафников брезентом не прикрывались – не было в наличии брезента. Рогов рассчитывал «по-быстрому» добраться до места, а там видно будет.

Геша устроился прямо на платформе, рядом со своим танком. В углу выложили импровизированное пулеметное гнездо из мешков с песком, и даже «Максим» втулили, вот там-то Репнин и «окопался».

Было жарковато, но набегавший воздух сдувал духоту. Жить можно…

Сощурившись, Геша смотрел по сторонам, на луга и перелески. Следы войны попадались частенько. То хвост сбитого самолета мелькнет на холме, то проползут мимо покореженные вагоны, сброшенные с путей, то станция, разбомбленная до фундамента, одни лишь часы висят на покосившемся столбе, да табличка с готическим шрифтом болтается на ветерке.

Вздохнув, Репнин откинулся на мешок, вбирая носом запах увядавших трав.

Поразительно, но вся эта некрасивая история с военным трибуналом, со штрафбатом, не вывела его из себя, не возбудила ни обиды, ни, тем более, ненависти. Бывало, что раздражение поднималось в нем мутной волной – и опадало.

Именно так Геша и оценивал свое положение. Вознесся? Честь тебе и слава! А теперь испытай падение. Если выдюжишь новое злоключение, и поднимешься – молодец. А на нет и суда нет.

Или трибунала…

* * *

…Ахтырка была важным плацдармом гитлеровцев на левом берегу Ворсклы. Сюда немцы тоже перебросили свои элитные части из дивизий СС «Гросс Дойчланд», «Викинг» и «Тотенкопф».