В Верхнеуральском политическом изоляторе, построенном в 1910‑х годах, содержались меньшевики, эсеры, другие политические заключенные и группа «большевиков-ленинцев», среди них Каменев, Зиновьев, Пятаков, Радек – всего около сотни троцкистов. Анархистка А. М. Гарасева так воспоминала о политизоляторе: «Верхнеуральский изолятор – огромное здание, одиноко стоящее на берегу Урала в трех километрах от города Верхнеуральска. Днем он производил внушительное впечатление своей массивностью, а ночью – будучи залит ослепительным электрическим светом среди безмолвия степного мрака. Строить его начали во времена I Мировой войны как военно-каторжную тюрьму, однако закончить не успели, и достраивали его уже большевики для своих политических противников». Здание было поделено на отдельные секторы, длинные коридоры перерезаны железными дверями, через широкий коридор нельзя было перестукиваться. Разными были и камеры – на четырех, трех, на двух человек. «Под нашей камерой в западном секторе находилась „Генеральская одиночка“ из двух комнат. Самыми плохими были восточные одиночки: там была система галерей, камеры маленькие, окна под потолком, а весь сектор был изолирован от других. Архитектор, который проектировал и строил изолятор, предусмотрел все возможности, чтобы разъединить людей»²⁴².

До 1930 года троцкисты имели право получать в местах лишения свободы научную литературу, заниматься творчеством, направлять свои прошения в высшие государственные органы власти. Позднее их положение ухудшилось: администрация политизоляторов стала применять к политическим заключенным жесткие формы принуждения, арестанты пытались протестовать. Начиная с 1931 года часть осужденных троцкистов была этапирована из политизоляторов в Ухто-Печерский, Сибирский, Дальневосточный, Беломоро-Балтийский и другие исправительно-трудовые лагеря, где широко использовался принудительный труд²⁴³.

4. Чистка 1929 года

1929‑й оказался «годом великого перелома». Партия росла в сознательности семимильными шагами – и очищала себя. На местах стремительно набирала обороты кампания под лозунгом «Долой чуждых и примазавшихся!». Почти ежедневно на страницах газет помещались отчеты о чистках в той или иной организации и их результатах. Столичные газеты сообщали наперебой, что партия – это «живой и здоровый организм», который выбрасывает «чуждые тела, отсекает безнадежно зараженные члены, не позволяя им заражать свою кровь».

Решение о «генеральной» чистке партии было вынесено XVI партийной конференцией (апрель 1929 года). В постановлении конференции говорилось, что чистка должна «сделать партию более однородной, беспощадно выбросить из рядов партии все чуждые ей, вредные для ее успехов, равнодушные к ее борьбе элементы, <…> разоблачая скрытых троцкистов <…> и сторонников других антипартийных групп и очищая от них партию»²⁴⁴. Всего за причастность к оппозициям и нарушение партийной дисциплины было вычищено около 10% от общего числа исключенных (для сравнения – за бытовые проступки тогда исключили 21,9%). Вычищались «классово чуждые», уличенные в обмане «двурушники», нарушители дисциплины, сомневающиеся в партийных решениях, «перерожденцы, сросшиеся с буржуазными элементами», «карьеристы», «шкурники», «морально разложившиеся» и т. п.²⁴⁵

Процедуру партийной чистки 1929 года Г. Е. Зиновьев проходил 6 октября 1929 года в своей первичной парторганизации – в Москве, в центральном аппарате Центросоюза, где он руководил Культуправлением, в это время практически номинально. Протокол чистки Зиновьева немедленно попал в Замоскворецкую контрольную комиссию ВКП(б), откуда ее так же немедля переправили «т. Мельцеву», сотруднику ЦК²⁴⁶. Циркуляция документа в ЦК была неофициальной: письмо из контрольной комиссии в ЦК не имело входящих реквизитов и даже даты, для секретной переписки был использован стандартный бланк указания контрольной комиссии в адрес рядовой ячейки партии. В руководстве ЦК документ изучали: на бланке стоит карандашная виза «т. Молотову. Л. Каганович» – Замоскворецкий райком был именно в его подчинении. Все выступления на чистке фиксировались двумя сменами стенографисток, в ЦК пошла неправленая версия стенограммы: большинство фамилий выступавших были просто пропущены, текст полон опечаток и даже озаглавлен некорректно: «Программа заседания по проверке коммунистов ячейки Центросоюза»²⁴⁷. Тем более интересен документ: на нем Зиновьеву, по существу, впервые с 1927 года предстояло рассказывать о своей политической биографии не в узком кругу партийных вождей, а в случайно подобранной аудитории рядовых коммунистов, работавших в аппарате союзного кооперативного движения.

Чистка, которая закончилась для Зиновьева успешно, была очень изнурительным процессом: судя по объему стенограммы, она продолжалась не менее пяти-шести часов, в основном говорил сам Зиновьев. Скорее всего, заседание продлилось весь рабочий день, без перерыва. Временные ориентиры задал именно Зиновьев, сам запросив на вступительное автобиографическое выступление два часа – впрочем, на деле он выступал несколько короче. Председатель (его имени в стенограмме нет) формально представил Зиновьева: родился в 1883 году, еврей, родной язык русский, основная профессия – профессиональный революционер, в партии состоит с 1901 года, окончил высшее учебное заведение. Партийным взысканиям подвергался²⁴⁸.

Более всего автобиографическая часть выступления Зиновьева напоминала лекцию о самом себе и своей роли в истории партии: начинал партийный вождь с того, что приступил он к партийной деятельности в возрасте 18 лет «на Юге в Елисаветграде, нынешний Зиновьевск», – уже с первых слов оратор пояснил, что украинский город, переименованный в его честь, несмотря на все его ошибки, никто переименовывать обратно не собирался. Исторический обзор своей деятельности он начинал с главного козыря, отлично известного всем присутствующим: уже в третьем предложении Зиновьев рассказывал, при каких обстоятельствах он познакомился с «В. И.» (разумеется, Лениным) – и следующие полчаса они оба в речи Зиновьева будут неразлучны, «мы» в речи всегда означало «Ленин, я и другие товарищи». Здесь выступление было умеренно приправлено некоторыми мелкими и интересующими рядовых партийцев деталями: «Затем мы приехали в Питер в так называемом „запломбированном вагоне“, который на самом деле не был вовсе запломбированным, <…> мы собрали Циммервальдскую, левую [конференцию], <…> война застает нас недалеко от Кракова в Галицийской деревушке»²⁴⁹.

Впрочем, это была не вполне каноническая справка по истории партии: Зиновьев регулярно останавливался на том, сколь часто до 1917 года группа, объединенная Лениным, находилась в меньшинстве в самых разных ситуациях. Меньшевики в РСДРП «с известным злорадством пустили нас на первое заседание Питерского совета „посмотрите“. Действительно, мы посмотрели. Громадный зал, вмещающий до 4.000 человек, а нас маленький отряд – человек 70»²⁵⁰. Летом 1917 года, в изложении Зиновьева, положение большевиков всегда было на волоске от разгрома, июльское выступление большевиков, не имевших численного преимущества, было случайностью и эксцессом²⁵¹.

Здесь Зиновьев и признал для целей чистки свою первую «коренную» ошибку – выступление против ленинской редакции Октябрьского переворота: «Я считал, что восстание в данной обстановке преждевременно, что мы можем быть разбиты». Зиновьев открыто признавал: даже после 25 октября он считал, что «все-таки удастся создать правительство всех социалистических партий», и его не беспокоило такое вопиющее сомнение в истинности марксистского учения о диктатуре пролетариата – в зале, видимо, не ожидалось наличие слушателей, способных поймать оратора на этом. С Ильичом, который критиковал его, но не отверг, Зиновьев расстается в начале 1918 года, когда правительство во главе с Лениным уезжает в Москву, а для самого Зиновьева «начинается <…> специфический ленинградский период работы».

О происходившем в 1918–1926 годах выступающий почти ничего не говорил: «Эта работа <…> на виду и для молодых товарищей, и на ней останавливаться не стоит». Лучше рассказать сразу о второй «коренной» ошибке – участии в объединенной оппозиции осени 1927 года. Впрочем, «эти разногласия вам также достаточно известны. Я не стану на них подробно останавливаться», говорил Зиновьев, после чего удивительным образом следовал финальный пассаж на 15 минут о том, в чем именно Зиновьев согласен с партией сейчас, а ранее вместе с Троцким (отсутствие Каменева в этой части речи показательно, да и в целом Каменева Зиновьев упоминал очень редко и только вынужденно) ошибочно был не согласен. Теперь – согласен во всем:

Линия партии кажется мне вполне правильной, потому что после тяжелого периода, который мы все пережили, совершенно ясно, что генеральная линия партии, есть большевистская ленинская линия, и у меня сейчас нет каких нибудь, сколько нибудь существенных расхождений с партией. Я разделяю целиком ее оценку стабилизации капитализма, разделяю целиком ее взгляд на индустриализацию, целиком разделяю ее установку на работу в деревне, с восторгом смотрю на то, что у нас начинается коренная переделка в деревне. Через наши разногласия уже перешли три волны. Когда мы видим тракторную станцию мощностью в 100 тракторов, то ясно, что старые разногласия ушли. Я совершенно солидаризуюсь с политикой партии в отношении правого и левого уклона, против всяких загибов, которые появились. <…>

Я знаю, что в таких случаях принято думать так: «Ты может быть думаешь, что партия к тебе пришла, а не ты к партии». Я должен определенно и прямо сказать, что я пришел к партии, что партия превыше всего, что коллективный опыт рабочего класса находит себе выражение только через нашу партию, что никаких других путей нет <…>²⁵².

На другие темы Зиновьев готов был говорить очень остро и эффектно. Так, например, он зачитал залу отрывки из случайно оказавшейся у него в кармане статьи Троцкого «в иностранном журнале» – и никто не спросил: откуда у него, собственно, троцкистские материалы? Он легко мог намекать на «завещание Ленина», прямо этот документ не упоминая, – в нем его Ленин и характеризовал. Он показывал знание платформы сапроновцев, которые, по его мнению, на порядок опаснее троцкистов: «А вот Иван Ник. Смирнов, с его, „давайте порвем с середняком и сделаем индустриализацию“, говорит глупость, потому что так ни индустриализацию не сделаешь, ни революцию»²⁵³. Но о собственной оппозиции в середине 1920‑х Зиновьев говорить ничего не собирался. Эта оговорка – «все и так все знают» – была формулой вооруженного компромисса: незачем было провоцировать воспоминания о его базе в Ленинграде – это могло быть опасным.

По протоколу чистки председатель и еще с десяток присутствующих из зала задали публично вопросы Зиновьеву – всего около трех десятков. Из зала в президиум присылались и записки, Зиновьев вслух прочел лишь одну из них: «Вы упираете на свои личные отношения с В. И. Как можно объяснить, почему В. И. дал о Вас характеристику не-лестную: расскажите о своих ошибках, об отказе от оппозиции и т. п.» Но именно на нее Зиновьев отвечать не стал, вскользь бросив: «Вы сами должны судить, как много наврал Троцкий в своих воспоминаниях <…>», – как бы завершая свое обращение к бывшим троцкистам: следует оставить оппозиционные иллюзии²⁵⁴. Суть вопросов, заданных Зиновьеву, была предсказуема, хотя и явно не соответствовала сценарию вступительной речи: зал в основном хотел или нюансированного и более эмоционального признания ошибок 1917 и 1925–1927 годов, или формальных объяснений того, почему Зиновьев так мало времени тратил на работу в Центросоюзе и местной парторганизации.

Некоторые выступающие откровенно придирались и подначивали: «Вы сказали, что серьезных расхождений у Вас с партией сейчас нет. А какие есть, несерьезные расхождения?» «Пусть он скажет о методах фракционной борьбы с партией в 1927 году!»²⁵⁵ Среди прочих вопросов был и острополитический: в зале отлично знали о текущих проблемах Бухарина, обвинениях его в блокировании с Каменевым – это было острие «великого перелома», спор «правых» с партийным большинством был на тот момент самой скандальной и актуальной темой. На этот вопрос Зиновьев отвечал неохотно, повторяя общеизвестные вещи.