Конечно, исходно в зал приходили смотреть на совсем другие эмоции, на растерянность, на выкручивание, на смятение и неловкость, унижение и самоуничижение (это очевидно из вопросов Зиновьеву). Но победить можно было только показательной выдержанностью – и публика была удовлетворена: они видели истинного ленинца, пусть и с подмоченной репутацией.

Пожалуй, самый важный из вопросов к этому тексту: кого имел в виду Зиновьев под «вами», говоря, что ему партия уже поверила больше? Не ничтожный же в его глазах Голубь виделся ему оппонентом. Стоит отметить, что нет никаких оснований подозревать партячейку Центросоюза в какой-то специальной накрученности по отношению к Зиновьеву на этом собрании: нет, это был довольно доброжелательный коллектив, немного побаивающийся своего случайного высокопоставленного члена – птицу намного более высокого полета. Специальная травля Зиновьева в ходе чистки явно не предусматривалась: пытающихся поиздеваться из зала даже одергивали. Тем не менее Зиновьев очень устал: то, чему аплодировала партячейка, не было домашней заготовкой и было отклонением от стиля, которого проходящий чистку придерживался много часов. Иными словами, на самом деле аплодисментами вознаграждался нервный срыв, а не выдержка. Перед ним была ровно та самая косная партийная масса, которую зиновьевцы в 1927 году ненавидели и к которой одновременно апеллировали, а масса эта таких психологических тонкостей явно не различала: неважно, почему дерется, важно, что дерется! Но на кого именно Зиновьев сорвался? Кому он торжествующе и злорадно говорил о партии, которая поручит ему более важные дела, чем выслушивать глупости неведомого Голубя в собрании партийных кооператоров?

Кажется, в самом тексте есть скрытый ответ: видимо, сталинскому активному большинству, которое, как и оппозиционное меньшинство, должно было тоже утонуть в этой партийной массе. Как ни странно, Зиновьев считал себя защищенным избранной в конце 1927 года, на XV съезде, персональной стратегией. Он считал, что понял, как надо действовать, и открыто об этом говорил: оппозиционер должен был подчиниться партии буквально, передать ей все рычаги управления своей текущей деятельностью, стать ее марионеткой. Только став големом ЦК, по команде травя Бухарина, создавая нужные книги для Коминтерна, утверждая любые кооперативные плакаты и громя кулаков в «Правде» по заказу, можно было получить право вернуться в ту часть партийных рядов, которую несли восходящие потоки. Абсолютная лояльность должна была вознаградиться, в идеале – при зиновьевских входящих данных – возвращением в ЦК и даже в Политбюро. А «вы», те, кто не понимал смысла поведения Зиновьева на чистке 1929 года, – это те, кто не понимал, что такое политика, и лез в нее со своими дурными претензиями. Зиновьев был уверен: то, что от него требовалось, – это не искренность, а игра по не им определяемым правилам, с постоянными кивками в направлении соответствующих пунктов устава ВКП(б). В 1929 году от Зиновьева, по его мнению, требовалась не парресийная открытость, не эмоциональное самоуничижение, а предельно прагматический шаг: полный и содержательный отказ от автономии своего политического эго, сознательное подчинение. Большевистская честность проявлялась для бывшего оппозиционера только в четкости исполнения партийных указаний и нерассуждающей лояльности решению, принятому партийной вертикалью. Сталинскую программу Зиновьев к тому времени уже принял в целом, проговаривая вслух надежду, что неожиданностей на этом пути больше не будет: отвечая на вопрос «с подковыркой»– последняя в 1927 году им совершена ошибка против партии «или предпоследняя», – он спокойно объяснял: я уже немолод, видимо, последняя. И ошибался: у партийного времени было свое течение, то, что было в прошлом, в любой момент могло быть переквалифицировано в настоящее, чистку, которая должна была закончиться в октябре 1929 года, совершенно не предполагалось заканчивать.

Но все это был официальный Зиновьев, Зиновьев для общего партийного употребления. Партийное большинство по-прежнему подозревало, что Зиновьев притворялся. А сами зиновьевцы видели в поведении вождя маневр – и маскарад. Член Ленсовета Петр Эдуардович Роцкан вспоминал: «С Зиновьевым я имел беседу на тему о предстоявшей чистке ВКП(б). Я сказал ему, что сохранил оппозиционные взгляды и поэтому прошу совета, как мне держать себя при проверке. На это Зиновьев ответил: „Чистку партии не надо превращать в арену для борьбы за наши взгляды“. Эти слова Зиновьева настолько запечатлелись в моей памяти, что их привожу почти буквально. Нетрудно понять, что означал такой ответ в переводе на простой язык: „Оружия своего не складывай, двурушничай, если скажешь правду о своих взглядах – тебя исключат, а ты нам еще нужен“»²⁶⁵.

Встречаясь с коллегой по оппозиции Тимофеем Дмитриевичем Дмитриевым во время своего приезда в Ленинград в 1929 году, бывший заведующий агитпропом Ленинградского губкома РКП(б) Яков Рафаилович Елькович заметил: «Разговоры главным образом сосредотачивались вокруг вопросов чистки» и требований к повышению градуса покаяния. Дмитриев жаловался, что «чистка проходила тяжело, что комиссия по чистке уже не удовлетворилась присоединением к заявлению „23“, а потребовала от него развернутой критики троцкистско-зиновьевской платформы, признав его первоначальное выступление недостаточным и неудовлетворительным, что такие же срывы происходят и у других членов зиновьевской организации, которые не хотят „давать“ больше того, что сказано в заявлении „23“». Заключение было тем же: надо было притворяться, не останавливаясь перед развернутой критикой платформы 1927 года, «с тем, чтобы сохранить зиновьевские кадры»²⁶⁶.

Партийная пресса не видела подвоха. Чистка в ее глазах шла как нельзя лучше. Вот, к примеру, что писалось в Ленинграде об атмосфере в Военно-морской академии: «Обстановка чистки настолько простая и товарищеская, что посторонний человек скорее принял бы ее за обычное товарищеское собеседование». По большей части осуждению подвергали за «отрыв от партии», «связь с чуждым партии элементом», «моральное разложение», «чванство» и тому подобные нарушения партийной этики. Приговором было непролетарское происхождение, особенно если студенты пытались его скрыть²⁶⁷. Зато анонимное свидетельство из Москвы сильно отличалось от тона газет: «В конце 20‑х гг. по вузам страны пронесся зловещий дух разоблачений и выявлений „чуждых элементов“ – как среди студентов, так и среди профессорско-преподавательского состава. Как из рога изобилия появлялись факты обнаружения скрытых „врагов“, якобы затаившихся в ячейках вузов под „благородной личиной“. Чистка в 1 МГУ проходила не келейно, а при открытых дверях, в присутствии примерно 25–30% беспартийных студентов. По большей части это были сочувствующие коммунистам слушатели, кандидаты на вступление в ряды партии и комсомола». Если в середине 1920‑х годов непролетарских студентов вызывали на «чистку» «как на тайное судилище, то теперь коммунистов и комсомольцев заслушивали в качестве „товарищей“, всем миром. <…> На собраниях безжалостно „чистили“ за „отрыв, бытовое разложение, политическую неграмотность“»²⁶⁸.

Начальник в иностранном отделе ОГПУ, невозвращенец Георгий Сергеевич Агабеков вспоминал:

Ежедневно усердные хранители чистоты партии помещали в газетах статьи с рецептами, как чистить партию, чтобы вычистить всех, кто ей не угоден. На всех собраниях и заседаниях также дискутировался вопрос о методах чистки. Почти все ОГПУ было занято подбором и подготовкой материалов, компрометирующих того или иного члена партии. Сотрудники, встречаясь, говорили только о предстоящей чистке. Каждый только думал о ней. <…> «Я думаю, что главное внимание во время чистки будет обращаться не на знания, а на то, насколько активен и полезен коммунист. Ну, конечно и социальное происхождение будет играть роль», – сказал я. – «Какой там! Вчера мне ребята рассказывали, как идет чистка в Комакадемии. Задают самые заковыристые вопросы по всем отраслям марксистской литературы», – ответил К. «Ну в академии, на то они и учатся, чтобы знать. А по-моему, там их просто прощупывают, чтобы выяснить, нет ли у члена партии какого-либо уклона», – заметил М. <…>

День чистки приближался. Откуда-то сотрудники уже знали, кто будут членами комиссии по чистке. «Эта комиссия уже не раз заседала в кабинете <…> и просматривала личные дела сотрудников. <…> Что они выписали список лиц, подозрительных в партийном отношении». Комиссии должны были заседать сразу в нескольких отделах. Заседание устроили после занятий в одной из больших комнат Иностранного отдела. За столом расположились чистильщики. Напротив комиссии сели мы, на скамьях и стульях, собранных из всех комнат отдела. <…> Началась чистка просто и без перебоев. Вызванный рассказывал свою автобиографию, в то же время комиссия следила по его личному делу за правильностью рассказа. Затем председатель обращался к остальной аудитории, спрашивая, нет ли у кого вопросов к проверяемому. Причем характерно, что первое время все хором отказывались ставить вопросы. Каждый думал о своем, о себе. Он боялся, что если он будет расспрашивать, то, когда придет его очередь, остальные также могут засыпать его вопросами. Получалась какая-то, с молчаливого согласия, круговая порука. Но картина начала меняться, как только первые два десятка прошли проверку. Им уже нечего было стесняться задавать вопросы, и чем дальше, тем вопросы ставились чаще²⁶⁹.

И, наконец, совсем желчные воспоминания выпускника Краснодарского медицинского института Александра Рудольфовича Трушновича, написанные уже за рубежом: «Перед самым началом коллективизации коммунистическое руководство провело чистку партии, чтобы исключить тех, кого считало малопригодными для участия в еще одних предстоящих насилиях над народом, а других запугать и привести к беспрекословному повиновению. Комиссии по чистке назначались по иерархической лестнице: районные – обкомом или крайкомом, а те – центром. Чистка проходила в клубе или по ячейкам. Порядок был такой: председатель комиссии вызывает члена партии на эстраду, и тот называет место своей работы, сообщает стаж своего физического труда, партийный стаж и номер партийного билета, который обязан знать наизусть. Затем излагает биографию. После этого присутствующие могут задавать, устно или письменно, вопросы через председателя, который их разрешает или отвергает. Допускаются выступления, характеризующие человека как партийного и советского работника». Наблюдения Трушновича подтверждали то, что он уже знал: «При чистке моральные качества человека роли не играли. Для партии важнее всего, чтобы он был беспрекословным ее орудием». Лишь в одном Трушнович расходился с Агабековым: «Чистка понадобилась не для выявления контрреволюционеров или чуждых элементов. Их выявляет ГПУ, накапливающее агентурные сведения о каждом советском гражданине. Она была нужна для усиления среди членов партии атмосферы неуверенности, сервильности и страха, для поощрения системы сыска и доноса, осознания полной своей зависимости от засекреченного бесконтрольного верховодства. Она показала, что партия никогда не даст своим членам ни минуты на отдых и размышления, будет их постоянно дергать, нередко сознательно загружая впустую. Характерными были также обвинения в „якшании с беспартийными“. Руководство панически боялось дружеских, человеческих отношений партийцев с народом»²⁷⁰.

Чистка породила множество анекдотов, например:

– Из анкеты: «Родственников до 1917 года не было».

– «Я в последнее время просто переродился. Везде в анкетах вместо „сын попа“ пишу „сын рабочего“».

– Певица исполняет песню, связанную с чисткой: «Ты не спрашивай, не выпытывай».

– «А что, Ломоносову тоже чиститься приходилось?» – «Почему?» – «А для чего тогда вот его биографию публиковали?»