У меня сложилось впечатление, что у нас чистка идет однобоко; т. к. во время чистки активность комиссии направляется на борьбу с левыми настроениями и примиренческое отношение к правым. Впечатление это сложилось из личных наблюдений, например, не весьма строгое отношение к колчаковским офицерам. Многие товарищи из 1000 оказались по социальному положению не рабочие. Здесь, по-моему, проявилась классовая борьба в партии. <…> Во время чистки я был в ряде групп и выступал соответствующим образом. Во 2‑й группе чистили Власова, который скрыл, что он был офицер и добровольно поступил в юнкерскую школу. Я на чистке выступал с предложением об исключении его. Такой же факт имеет место с т. Халдеевым. Один из «1000», именно тов. Денисов, также скрыл свое прошлое и давал ложные сведения о себе. Я тоже против него выступал с предложением об исключении.

Оппозиционное прошлое партийца не влияло на мнение Матвеева о нем ни в ту, ни в другую сторону – он говорил о тех, о ком имел что сказать. «Против левых, в частности, Флюкова, я выступал, против Харитонова не выступал, т. к. его не знал, то же об Уманце, о Горбатых я выступал». Получается, напрасно к Матвееву придирались. «Еще старое бюро выдвинуло в состав парткомов целый ряд товарищей, в работе с которыми выявилось с их стороны недоверие ко мне». Понятно почему: «Все общественные организации на каждом шагу подрывают авторитет бывших оппозиционеров». Партия от этого точно не выигрывает: «Я считаю эту точку зрения неправильной», она расхолаживает. «Эта политика булавочных уколов, по-моему, приведет к тому, что товарищи или будут бороться, или сами сдадут билеты. Раз они в партии, то, по-моему, они должны быть равноправными членами партии»³⁷⁹. В итоге Соскин заявил, что Матвеев болен: «Это для меня ясно, и эта болезнь у него получилась от того, что он сохранил в себе многое от троцкистской оппозиции и не пытался перевоспитаться и сродниться с партией. Известное недоверие к бывшим оппозиционерам необходимо сохранить, т. к. они еще не вполне оправдали доверие. По-моему, выступление Матвеева является политически неграмотным. Мне кажется, что настроения Матвеева разделяют бывшие и не восстановленные троцкисты»³⁸⁰. Кутузов отмечал, что после слов Матвеева о том, что «у нас в Вузовской Партийной ячейке идет классовая борьба между партийцами рабочими и служащими, …было много разговоров о его выступлении, все осудили и отмежевались…»³⁸¹ «Что же касаясь меня и Матвеева, – заявил, например, Голяков, – то иногда говорили по вопросам политики партии, как то: „вопрос колхозов, ликвидация кулачества, как класса“, но конкретно своей платформы я никогда не выставлял, вернее не было», разговоры же с Матвеевым не носили «организационного характера, а чисто случайного»³⁸².

Партактив расценил заявление Матвеева о классовой борьбе в ячейке как «троцкизм чистой воды» и выписал Матвееву выговор. Кутузов же не соглашался, говоря, что «бюро напрасно подняло шумиху», что «нет здесь ничего опасного» и что «не следовало бы Матвееву выносить выговор»³⁸³. Комиссия по чистке поддержала Кашкина и партбюро: «Троцкисты подняли в парторганизации СТИ борьбу, разделяя партийцев на рабочих и служащих. Кутузов опять не только не выступил против этих болезненных явлений, а выступил с защитой бывшего троцкиста Матвеева, дошедшего в этой борьбе до угроз, что партийцы рабочие сдадут партбилеты»³⁸⁴. Причиной противостояния был авторитет, которым Кутузов пользовался среди студентов. «Мы сейчас, обсуждая Матвеева, бьем по воробьям, – сказал Козюкин. – Матвеев является выразителем левых настроений, а таковые у нас уже имеются. Здесь надо бить не по Матвееву, а по Кутузову. Оппозиция не пришла к нам, а она скрылась, спряталась и, желая угодить партии, впадает в другую крайность – правый уклон. Сегодня надо прямо оппозиционерам сказать крепкое слово»³⁸⁵.

Кутузов неуверенно оценивал поведение Матвеева. «Я не одобряю выступление т. Матвеева, – начал он. – Возможно, он погорячился, но все же это его не оправдывает». Впрочем, у Матвеева была причина горячиться, ведь «бюро сделало целый ряд ошибок». Хотя Кутузов был согласен, что тот «нечестно поставил вопрос; сейчас это нужно понимать как левую отрыжку <…> В момент выступления Матвеева я неверно стал связывать его выступление только с его характером и этим допустил думать, что я его оправдываю». Таким образом, вопрос получал политическое значение. «На последнем активе я признал, что вывод был неверен и слова Матвеева что „рабочие коммунисты выложат партбилеты“ нужно рассматривать как левый загиб»³⁸⁶.

Однако не все считали, что дело в одном только мимолетном замечании. Выводя Матвеева из состава общевузовского партбюро, они поднимали «бурю в стакане воды, – говорили сторонники Кутузова. – Сгущая тучи, сгущая крамолу, вы наносите большой вред партии. Разговоры о рецидивах троцкизма – искусственное разжигание страсти»³⁸⁷. «Возможно, Кутузов проявил идеологическую неустойчивость», – признал Николаев. При этом он отметил, что «здесь была создана нервозность».

Даже не питавший симпатий к оппозиционерам Чирке согласился:

По-моему, наша организация подошла к этому вопросу недостаточно продуманно, проявила большую долю горячности. Матвеев ляпнул и тут же отказался. Нужно было сделать выдержку, подождать, посмотреть, что дальше будет.

Кутузов откликнулся на неожиданную подмогу:

В результате того, что бюро и отдельные части ячейки – тов. Брусникин и Усатов – упорно постарались создать мнение, что в ячейке СТИ возродился троцкизм 27 года, это создало большой шум; по существу ведь мы имеем только один факт – дело Матвеева. Это дело было фактически развито искусственно, обострялись факты, искусственно мобилизовалось внимание³⁸⁸.

Однако, превратившись в руках партбюро в важный политический ресурс, оговорка Матвеева была воспринята не как ляпсус, а как серьезная политическая ошибка. «У тов. Матвеева, а главным образом, у Кутузова, еще не изжита идеология „левого“, мелкобуржуазного троцкизма – таков был вердикт. – Объяснять горячностью характера такого рода выступления может только нераскаявшийся троцкист или слепец, не понимающий политического значения подобных выступлений»³⁸⁹. Политический 1929 год выводил на первый план не идеологию (программные разногласия и дискуссия, как два года назад), а готовность к действию. Вместе с тем «чистильщикам» важно было соблюсти баланс, не перегнуть палку: самокритика позволяла избавиться от кого угодно, но тот, кто следовал лозунгам слишком ретиво, рисковал сам оказаться вычищенным. Поэтому формулировки обвинений были обтекаемы – критиковали как «правых», так и «левых».

Кутузову не поздоровилось. Резенов видел доказательство того, что «в настоящее время Кутузов не занял определенной линии», в том, что «он не мог учуять ошибки т. Матвеева». Усатов был более категоричен: «У Кутузова настороженность к левой оппозиции недостаточная». Константинов заявлял, что выступлению Матвеева Кутузов «не дал ленинского отпора, а, наоборот, объяснял его горячностью». «Чем это все объяснить? По-моему, тем, что у Кутузова нет ленинских установок. У него имеется устойчивость только в проведении своей линии, но не ленинской»³⁹⁰.

Когда 30 ноября 1929 года «чистили» Матвеева, вопросы ставились более жестко:

Вопрос: Есть ли у тебя отрыжки троцкизма?

Ответ: Был пред[седателем] профкома, делал различные доклады, отрыжки не замечали.

Вопрос: Какая разница между общественной и классовой ценностью?

Ответ: Мы зачисляли [в партию] рабочих, детей рабочих. <…>

Вопрос: Какой взгляд на 1000?

Ответ: Решения ЦК о 1000 считаю правильным, но с комплектованием 1000 я не был согласен. В 1000 попали колчаковские офицеры и т. д. <…> Заметил, что среди 1000 есть спайка-группировка. <…>

Вопрос: Какой взгляд на самокритику и демократизм?

Ответ: Самокритика развита не достаточно. В отношении демократизма, то при выборах профкома демократия была. Был один случай Горсунова, которого Усатов отвел как оппозиционера.

Вопрос: А какие недочеты в бюро?

Ответ: Был председатель Лабутин, который был политически не раз[вит], беспринципен, а сейчас у нас [в] бюро молодые, из 1000. <…>

Вопрос: Скажи, что за теория врастания кулака в социализм?

Ответ: Тов. Бухарина <…>

Вопрос: Как вы думаете, полевел ли пролетариат, и причины?

Ответ: Полевел³⁹¹.

Матвеев был в руководстве института и, говоря о причинах недостаточной проработки установок пятилетки в области производственных отношений, не мог не согласиться, что «есть, конечно, и наша вина. <…> Этим вопросом не занимались – упущение со стороны профкома и парторганизации». Например, вопрос стирания границ между учебой и заводом, непрерывной производственной практики – парторганизация с этим «тащилась в хвосте».

Партийцы, знавшие Матвеева, подчеркивали, что «если посмотреть его работу», то он подходит. За ним не замечалось «классовых извращений». Тем не менее строгая комиссия по чистке выдвинула 4 пункта обвинения:

1) Матвеев от оппозиции отказался, «вследствие чего не было применено оргвыводов».

2) Во время чистки Матвеев объективно стал защитником бывших оппозиционеров в части предъявленных им якобы пристрастных требований.

3) До чистки «тов. Матвеев был против решений ЦК о тысяче, хотя потом отказался от этого и выступал [только] против неправильного подбора в тысячу».

4) В период чистки «у т. Матвеева получилась левая оппозиционная отрыжка, выражавшаяся в заявлении о том, что внутри партии есть классовая борьба».

За «неизжитость троцкизма» комиссия решила объявить Матвееву «строгий выговор с предупреждением». Бюро ячейки поручило установить за ним наблюдение «и в случае повторения троцкистских выступлений поставить вопрос о немедленном исключении из партии». Завязался спор. Уважавший Матвеева Антонов просил «смягчить» это наказание: Матвеев «хороший коммунист, доверчив к авторитетам, попал в оппозицию из‑за авторитета т. Кутузова. Его используют. <…> Надо лучше классифицировать». Федоровский защищал: «Т. Матвеев наш парень, за то, что перегибает, надо его наказать». «Тот уклон был у Матвеева синдикалистский, уклон, что в партии останутся только рабочие, – пытался понять Мальгин. – Тем хуже, что он поддается влиянию, но вряд ли на него можно влиять. Нам не надо болтаться, нам надо твердо не сворачивать ни вправо, ни влево в настоящий момент».

Матвеев отрицал, что призывал к всеобщей классовой борьбе в партии, а Брусникин, по его словам, все искажал: «Я говорил о классовой борьбе только в нашей ячейке». Дульнев тоже считал, что дело раздули: «Брусникин неверно указывал в статье, что разговор был на заседании бюро. Я был при разговоре, это был частный разговор, после 15–20 минут тов. Матвеев говорил, что зря сказал»³⁹².

Но были несогласные: «Комиссия подходила совершенно объективно. Т. Матвеев политически грамотен и пользуется авторитетом. Если бы он не был рабочим, если бы он не прошел революционной закалки, комиссия исключила бы его. Партия не знает горячки, если больной – лечись, а работать не мешай. Комиссия правильно решила, что у него была оппозиционная отрыжка». Влетело Гриневичу, который «на активе выступал и говорил, что здесь крамола, сгущение красок. Он заявил, что он за Матвеева из‑за симпатии – что в партии недопустимо». Досталось и Антонову, когда Кулаков предложил считать, что Антонов, защищавший Гриневича и Матвеева, «проявил примиренчество». Партийная группа факультета постановила, что разбор дела Матвеева проходил в нормальных условиях, «зажима со стороны комиссии не было»³⁹³.