Официальный дискурс требовал монолитности. Но в то же время набирала силу характерная для первой пятилетки риторика классовой борьбы: студенты искали внутреннего врага. Для кого-то классовыми врагами стали бывшие уклонисты, а для кого-то ими были «зажравшиеся» и опьяненные властью институтские функционеры. В этой интерпретации «бывшими» на самом деле оказывались истинные рабочие – Матвеев, Филатов, в каком-то смысле и Кутузов. «Говорят, что на оппозиционеров есть гонения?» – спросили Филатова. «Да, – ответил тот, – есть, и в частности на меня. <…> К примеру, когда я выступал во время чистки, [сказали], „подожди, будем тебя чистить“»⁴¹². Заявив, что бывшие оппозиционеры типа Филатова, а не аппаратчики стали жертвой сговора, Матвеев платил Брусникину той же монетой: «Я сказал, что у нас в ячейке идет классовая борьба. Я говорил, что если комиссии не учтут того, что вся эта публика ходила из аудитории в аудиторию и выступала против рабочих, то я сам на собрании выступлю и дам замечания по этому вопросу. Считаю это нездоровым настроением». То есть Матвеев считал, что это не оппозиционеры перемещаются как ртуть между ячейками, а члены бюро с мандатом одергивать крикливых оппозиционеров. «Выходит, что рабочих критиковать нельзя», – не соглашался Чирке, понимая, что бой за способ описания механизма чистки имеет принципиальное значение: нельзя же было разрешать бывшим оппозиционерам описывать себя как рабочий костяк партийной организации и примерять на нее язык классовой борьбы. «По-моему, если он рабочий и ошибается, то мы его должны поправить. В таких вопросах нужно, прежде всего, ставить партийную установку». Классовый анализ был ключом к пониманию социума, а не самой партии. «В прошлом я тоже был оппозиционер и во время чистки нажима не ощущал, и поэтому вывод Матвеева считаю неосновательным, – выступил Задирако. – Он говорит о борьбе классов и, по-моему, это заявление голословное»⁴¹³.

Состоялся еще один раунд. Гриневич заявил: «Каша заварилась потому, что бывшие оппозиционеры критикуют людей, которых необходимо выгнать из партии». Брусникин отвечал: «Такого рода постановка вопроса понадобилась важному путанику Гриневичу затем, чтобы основной удар по левым настроениям отвести в сторону. <…> Мы должны разоблачать такого рода антипартийные заявления, а не потворствовать им»⁴¹⁴.

«Обстановка для исправления и для работы ячейки создана», – заявил Брусникин⁴¹⁵. Никакой дискриминации в отношении Кутузова и его сторонников не было и нет. Более того,

…значительному ряду товарищей дана ответственная работа среди общественных организаций:

Камсков – предпрофкома железнодорожников и студенческий представитель в правлении института;

Матвеев – член предпрофкома металлистов, член райкома металлистов и кандидат [в члены] общевузбюро;

Курков – студенческий представитель в деканате, кандидат бюро ячейки мехфака, член союза металлистов;

Горбатых – председатель ревизионной Комиссии райкома металлистов, председатель НТК;

Уманец —член городского студенческого бюро;

Задирака – член тресткома Всероссийского союза рабочих металлистов;

Казанцев – член студенческого комитета;

Филатов – член райсовета безбожников;

Беляев – уполномоченный по займу по СТИ;

Гриневич – обществовед техникума и уполномоченный по перевыборам горсовета;

Кутузов – инструктор по производственной практике⁴¹⁶.

Все дело было в правильном балансе. «Я никогда не говорил, что нужно подрывать авторитет бывших оппозиционеров, – уточнял Кашкин. – Но я говорил, что в выдвижении бывших оппозиционеров на руководящие посты нужно быть осторожным. В Бюро не было линии травли оппозиционеров». «Иногда ячейка допустит бывших оппозиционеров к работе, а потом спохватится и начинает снимать, – комментировал Курков. – По-моему, Брусникин правильно говорит, что до работы их не надо допускать, и это будет напоминать ему о необходимости перевоспитания». Многие восстановленные в партии жаловались на «неблагоприятную обстановку для работы».

«Зажим», «травля» – так они описывали отношение партбюро к себе. «Я в работе зажима не чувствовал, но иногда было что-то такое», – неопределенно выразился Курков. «Создана ли нормальная обстановка для бывших оппозиционеров?» – спрашивал Лопаткин. «Не создана. Обстановка не нормальная. Имеется травля. Если даешь рекомендацию какому-нибудь студенту рабочему с большим производственным стажем, то ее партийная организация вычеркивает. Не везде принимают предложения», идущие от бывших оппозиционеров. «Ряд товарищей был отведен из бюро, т. к. [они] были оппозиционеры», – отмечал Кутузов. Созданная обстановка «не дает работать сознательно пришедшим в партию товарищам». А вот Горбатых одобрял логику аппарата, сам «чувствовал», что его выбор в бюро преждевременен, «политически не верен»⁴¹⁷. Он не избежал отрицательной характеристики: говорилось, что после восстановления он продолжает «доказывать отдельным товарищам в общежитии правоту оппозиции. В отношениях с товарищами груб. <…> По принципиальным политическим вопросам своих взглядов не высказывает», к тому же убегает в академическую работу⁴¹⁸.

Менее известный нам сторонник Кутузова, И. В. Румянцев, получил партвзыскание. «Чистильщиков» 1929 года его двойственность устраивала еще меньше: «свою принадлежность к троцкистской оппозиции отрицал по формальным признакам, между тем на чистке, на вопрос, „где брал нелегальную литературу“ ответил, что „товарища, у которого брал литературу, выдавать не намерен, так как давал ему товарищеское честное слово не выдавать“». Только когда Румянцеву напомнили, что за сокрытие он подлежит немедленному исключению, он назвал фамилию нарушителя. Если прибавить к этому грехи Румянцева в любовной сфере – крутился с троцкистскими девушками, – то понятно, почему партбилет пришлось отнять⁴¹⁹.

К. К. Лунь тоже был «под колпаком», хотя к группе Кутузова не принадлежал. За оппозиционное выступление «по мелочам» партпроверкомиссия поставила ему годом ранее на вид. Карл Карлович ходил два года в прощенных, даже был избран в бюро ячейки, но подозрения никуда не уходили: «В политических взглядах Лунь неустойчив, – все еще говорили о нем. – На вопрос <…> поддерживает ли в данное время генеральную линию партии, на чистке прямо не ответил, а, уклоняясь, рассказывал о существующем различии между левой оппозицией и правой. По вопросу о подверженности бывшего секретаря т. Белоглазова правому уклону, выдвигал предложения, оправдывающие действия последнего на работе в деревне». Главные претензии к Луню были сфокусированы на его повседневном поведении: «В быту проявляется мещанство, регулярно посещает для маникюра парикмахера, а когда парикмахерская закрыта, за рюмкой водки, у этого же парикмахера, занимается крашением пальцев». Будучи членом бюро, Лунь не советовал другу, бывшему кандидату партии, женатому Зорину «временно зарегистрироваться с комсомолкой, с целью скрытия некоммунистического поступка» (адюльтера), тогда как этот вопрос полагалось поставить на общее обсуждение в бюро ячейки партии. Поступили доносы и о других его нарушениях: «кассу взаимопомощи считает нищенской» или, зная о «религиозных предрассудках» все того же Зорина, «выражающегося в поздравлении отца „Христос Воскрес“, замазывал перед партией». По сути своей Лунь если не был оппозиционером, то приближался к этому, и из рядов ВКП(б) его исключили⁴²⁰.

В отношении Горсунова и Лабутина документация более богата, и мы остановимся на разбирательстве этих двух персональных дел подробнее. Их случаи разбирались в прошлой главе, в контексте рассмотрения проверки 1928 года, и у нас есть возможность увидеть, как изменились дискурсивные приоритеты.

На заседании комиссии по чистке мехфака СТИ от 29 октября 1929 года Петр Иванович Горсунов возвращался к делам двухлетней давности с горечью и иронией:

Меня вызывали (в бюро) 4 раза. Первый раз, когда я подал заявление, но здесь меня не спрашивали, подписал, нет, я платформу. Второй раз вызывали, когда узнали о моей подписи под платформой, я это отрицал. На этом заседании было постановлено дать мне строгий выговор. 3 раз вызывали и спрашивали, бывал ли я на оппозиционных собраниях. В 4 раз вызывали и спрашивали, бывал ли я у Кутузова. <…> Был не активен, на собраниях не выступал, не собраниях оппозиционеров не бывал.

Все же райком Горсунова исключил, его восстановила окружная контрольная комиссия, как «не принимавшего участия».

Затем в протоколе рубрика «Вопросы и ответы»:

– Как дела относительно оппозиции[?]

– Отмежевался. <…>

– Самостоятельно примкнул к оппозиции или при чьем-нибудь содействии[?]

– Читал платформу и находил, что мероприятия, практикуемые в ней, необходимо провести в жизнь. Платформу подписал.

На дворе стоял 1929‑й, а не 1927‑й, и какие-то вопросы касались новых оппозиций:

– Как увязывается крестьянская политика на местах[?]

– Пока я не был в деревне, то ряд вопросов был для меня неясным. По приезде в деревню все эти вопросы стали ясны; <…> сами собой меры, которые сейчас проводятся, имеют под собой твердую почву.

– Не знаешь, как теперь троцкистская оппозиция оценивает политику нашей партии, а также и правые[?]

– Некоторые группы поддерживают политику партии. <…> Правая оппозиция говорит, что партия проводит линию оппозиции левой. Дальше указывают, что левые фразы те же, что и правые рассуждения. <…> Знаю, что оппозиция предлагала увеличение налога.

– Как оценивают правые и левые кулака[?]

– Левые предлагают уничтожить кулака в деревне, правые предлагают развивать.

Не на все вопросы Горсунов умел ответить должным образом. «Кроме Правды ничего, и то не полностью».

Начались прения. «Чтобы выявить настроения всех оппозиционеров, решено было нагрузить [их] общественной работой, – напоминал В. Зайцев. – Горсунова направили в деревню, где он показал себя с хорошей стороны. Малую активность теперь надо отнести за счет усиленного подтягивания академики». «Я с товарищем Горсуновым столкнулся в 28 г. на практике, – уточнил Горбатых. – Он работал в Управлении Городских железных дорог, а я в трамвайном парке. Мне пришлось говорить с рабочими, работавшими с Горсуновым, и некоторые отзывались о нем, как о хорошем товарище в противовес московским студентам, поведением которых они были недовольны». Бывший оппозиционер Горбатых «авансом занялся хвалением Горсунова, – протестовал т. Реус. – Надо сказать, что до оппозиции он был активен, теперь же почти никакого участия не принимает, ссылаясь на болезнь и перегрузку». Т. Мариупольский считал, что Горсунов пока понизил свой профиль, хотя «отлично знает некоторые неправильности в работе бюро ячейки. Ничего не предпринимает к исправлению недочетов, боится, что его выступления как бывшего оппозиционера не достигнут результатов».

Большинство выступавших занимали промежуточную позицию. «Горсунова с 25 года знаю, – отметил Казанов. – Мы живем дружно. Я его знаю, как хорошего парня. У ребят пользовался авторитетом. Я остаюсь на ярлыке оппозиционера, я не знаю, может, он это скрывал от меня, но я знаю как слабого оппозиционера. Активность его в настоящее время не затихла, он такой же, как и в 25 году. Он много уделяет внимания для того, чтобы не отставать по академике. Характерный случай, когда я ему предложил выехать на практику при окладе в 125 рублей, он от этого отказался, т. к. бюро ячейки не разрешило ему выехать. Это указывает на хорошую дисциплину как члена партии». Другие тоже надеялись, что упадок окажется временным: «Пока т. Горсунов не был в оппозиции, парень был хороший, и его работа в Вузе тоже говорит в его пользу, но вот оппозиция его немного отвела в худшую сторону, вообще о нем плохого нечего нельзя сказать». «До оппозиции я его знал как хорошего парня, но оппозиция свела с пути», – сказал Ф. Резенов. «У некоторых такое мнение, – отметил т. Молчанов, – что он сейчас оппозиционер. Я этому не верю, как-то раз в разговоре я его спросил, какие имеются сейчас оппозиционные группы. Он ответил, что отошел от оппозиции и никаких групп не знает. Он товарищ хороший».

Но вот у т. Резенова С., например, были самые конкретные обвинения: «Горсунов посещает Голякова, подписывает у него платформу, а здесь нам говорит, что не знал зачем и куда ездил Голяков – это указывает на его неоткровенность». Еще вопросы:

– Где подписал платформу[?]

– На квартире у Голякова Монастырская улица…

– Когда уезжал Голяков после исключения, а вернулся ты, тогда с ним говорил[?]

– Тогда нет, я вот когда он приехал, недавно, говорил.

– Знал, что Голяков выезжал на доклады оппозиции[?]

– Нет, не знал. <…> Почему я должен был знать, куда он ездил, не понимаю <…>.

Образов дал справку: «Откровенности у Горсунова не было и нет. О подписании платформы сказал только тогда, когда его прижали на бюро».