Показания Кутузов начал давать 18 июля 1930 года. На первом допросе он винил себя, признавая «ошибочный тон поведения» за последние годы. В своих погрешностях он видел «отрыжку-остаток оппозиционного наследства, старых оппозиционных настроений». Но законченным оппозиционером, тем более контрреволюционером он себя не считал:

Что же касается взглядов и убеждений, то по всем основным вопросам я <…> стою на точке зрения генеральной линии партии. Одно время – до XVI партсъезда – я чувствовал различные колебания, некоторую неуверенность в правильности взглядов ЦК и темпов на коллективизацию деревни – эта неуверенность была результатом местных перегибов в практике коллективизации и результатом того, что вопрос мной не был продуман до конца. Работы XVI съезда, взятые им установки и данное на съезде обоснование этих установок рассеяли мою неуверенность. Я пришел логически к выводу о том, что крестьянин без должного планового вмешательства со стороны пролетарского государства к социализму не придет, а останется с прежним раздробленным крестьянским хозяйством.

Иными словами, подследственный понял, что коллективизация необходима, «иначе социализм строить невозможно»⁵⁰³.

19 июля 1930 года Кутузова допрашивали дополнительно. На этот раз в центре внимания была его политическая биография. «Я уже сказал, что после исключения [из партии] в начале 1928 года сразу порвал организационную связь и после того никогда ее не возобновлял. Идейно отошел к моменту подачи апелляционного заявления в Сибирскую контрольную комиссию, признавши этим заявлением свои ошибки». Из своего заявления об отходе Кутузов не хотел убрать ни слова: «Мое отношение к троцкизму, к оценке его роли как объективно контрреволюционной не изменилось с момента отхода от оппозиции в 1928 году и по настоящее время. Я согласен с оценкой, какая дана партией выступлению Троцкого в заграничной печати – это я подтвердил своим голосованием, когда вопрос обсуждался в институтской партийной ячейке. Моя ошибка послужила основанием к вторичному исключению меня из партии во время чистки, сводится к тому, что я не выступал активно за это время против троцкизма и этим способствовал появлению в ячейке левых загибов <…>»⁵⁰⁴.

Следователь утверждал, однако, что в Коломне Кутузов заметно активизировался, начал агитировать, вербовать в оппозицию. С этой целью Кутузов и Голяков «В апреле с/г. повели среди рабочих антисоветскую троцкистскую агитацию, используя общие трудности СССР и, в частности, снабженческо-продовольственные затруднения на заводе для возбуждения недовольства рабочих политикой ВКП(б) и Соввласти. <…> Завязали связи с остатками местной троцкистской организации, занимались вербовкой в троцкистскую группу недовольного элемента из среды беспартийных рабочих и разложившихся членов ВКП(б) и ставили своей задачей оживление и развертывание контрреволюционной работы на заводе»⁵⁰⁵. Для обработки отдельных рабочих и агитации среди массы Кутузов и Голяков «использовали затруднения с продовольствием и промтоварами и в особенности самый острый вопрос – это пересмотр норм расценков, истолковывая его так, что этим самым якобы хотят задушить рабочего»⁵⁰⁶.

Голяков не отрицал совместной работы с Кутузовым: «На Коломенском заводе мы с ним решили найти своих единомышленников»⁵⁰⁷.

Кутузов, как и следователь, пытался определить границы политической агитации. Разговоры в обеденный перерыв? Рабочие встречались, обменивались пустяками (а может быть, паролями?) и расходились обратно к станкам. В таких ситуациях кодировались события, прояснялись границы допустимого. Где мелкое отступничество, а где заговор? Что значил, например, станок? Обсуждались ли возле него производственные проблемы или троцкистский заговор? Проблему станка как ресурса, места или символа можно осмыслить как проблему социалистического строительства первой пятилетки. Было непонятно, в чем же главный вопрос: как должен работать завод или кто на производстве троцкист?

У ОГПУ имелись данные, что Кутузов и Голяков сумели «втянуть» в троцкистскую группу как минимум «несколько человек», а были и просто сочувствующие⁵⁰⁸. Рабочих по очереди опрашивал следователь, который собирал свидетельства о сроках и методах вербовки. В деле есть целый ряд протоколов таких опросов. 32-летний токарь в машиносборочном цехе Георгий Васильевич Голубков, например, рассказывал: «Студента Кутузова Ивана Ивановича знаю, т. к. он со мной работал в одном цехе, приходилось вести с ним разговоры по чисто производственным вопросам. Один раз с своими товарищами он был у меня дома», – т. е. в селе Парфентьево, которое располагалось в километре от двух станций железной дороги в Коломне – оттуда на работу на Коломзавод все ходили пешком. «В это время у меня была жена и свояченица, больше никого не было, разговоры были только о производстве, никаких политических вопросов совершенно не касались, а также и они мне ничего не говорили». Голубков отмечал, что на Коломзаводе были еще троцкисты. «На общем собрании узнал Рябцева и Коновалова, но с ними беседовать нигде не приходилось, вообще я с ними ни о чем не разговаривал»⁵⁰⁹. «Ближе я познакомился в своем цехе только с Егором Голубковым, – признавал связь с оппозиционным рабочим Кутузов, – был у него один раз вместе с Голяковым на квартире. Пили чай, в беседе касались и политических вопросов. Кроме жены и сестры Голубкова, там никого не было. Более близкое знакомство с Голубковым обуславливалось [нрзб.] тем, что его станок и работа на нем меня интересовали больше других (я много наблюдал за работой и сделал несколько эскизов)».

Используя тот факт, что этот рабочий «более резко и откровеннее, чем другие рабочие, реагировал на неполадки в цехе и на общие вопросы (коллективизация, зарплата)», Кутузов старался разжечь «существующее недовольство», сыграть на «трудностях. <…> Цель посещения Голубкова – познакомиться с ним поближе, побеседовать – конечно, в оппозиционном духе». Кутузова явно воспринимали как интеллигента, одновременно уважительно и подозрительно. Он, в свою очередь, нередко жаловался на материал для «обработки», но неустанно шел в народ⁵¹⁰.

В ОГПУ подозревали, что в Москве в руки Кутузова попало «письмо Троцкого на имя ЦК и ЦКК – по вопросу колхозного строительства» и что Кутузов знакомил с этим текстом «своих членов группы». Трудно определить, какой именно текст подразумевался – вероятно, речь шла об оценке колхозного строительства Троцким: «Бюрократическое форсирование означает безоглядное накопление диспропорций и противоречий, в особенности по линии взаимоотношений с мировым хозяйством. <…> А как ситуацию объяснил народу товарищ Сталин? Просто и понятно. В своей статье [«Правда» от 2 марта 1930 года. – И. Х.] он гневно осудил товарищей на местах: „Как могли возникнуть в нашей среде эти головотяпские упражнения по части обобществления?.. У некоторых наших товарищей закружилась голова от успехов, и они лишились ясности ума <…>“»⁵¹¹. Как бы то ни было, Кутузов уверял, что «нигде никакого письма не видел и не читал»⁵¹².

ОГПУ с сожалением отмечало, что многие промышленные рабочие оказались втянутыми в водоворот протестной активности. Отслеживались даже самые незначительные факты рабочего протеста. У Кутузова спрашивали о заводской партконференции, состоявшейся в мае 1930 года: «Кто от имени троцкистской группы на ней присутствовал и подавал записки? Как себя вел Голубков? Не призывал ли к стачке?» Кутузов отвечал: «Не знаю. Мои знакомства начались после г. Москвы».

Какие он имел сведения о «забастовке» на Сормовских заводах и что он «хотел из этого использовать»? (Обратим внимание на терминологию: забастовка – пассивная форма рабочего сопротивления, стачка обычно подразумевала насилие, «волынка» – итальянская забастовка. Оппозиционеры понимали разницу между этими формами сопротивления.) Кутузов, по-видимому, успел съездить в столицу, получить какие-то материалы и информацию о размахе рабочего сопротивления в стране. «Не забастовка, а так называемая „волынка“», – уточнял он. Указывая Голубкову на «факт ненормального положения с расценками» по стране, он приводил данные, услышанные от московского инженера Петрова, участвовавшего в Сормове в обследовании «волынки на почве снижения расценок», продолжавшейся несколько дней. Это был сознательный протест, как отмечал Кутузов. «На Коломзаводе такой волынки не случилось бы, так как [здешние] рабочие связаны со своим домом и садовым хозяйством», что не могло не притупить их чувство коллективизма⁵¹³.

На допросе 19 июля 1930 года Кутузов продолжал утверждать, что «политическую деятельность <…> не вел до последнего момента». Троцкистские взгляды не разделял, «за исключением колебаний по вопросу коллективизации»⁵¹⁴. «Из коломенских оппозиционеров-троцкистов имел связь с студентом-практикантом из Томского института Голяковым и слесарем машино-сборочного цеха Коломзавода Копыловым».

У Ивана Афанасьевича Копылова был собственный дом в поселке Боброво (Садовая улица, дом № 72) – укромное место для встреч. Из анкеты этого 47-летнего рабочего следовало, что Копылов самолично «участвовал в свержении самодержавия», приложил руку к «уничтожению всяких <…> буржуазных политических [партий] и закреплению партии ленинцев ВКП(б)». После Октября Копылов «принимал участие в арестах как меньшевиков, так и эсеров». Служил добровольцем в Красной армии с 1918 по 1919 год, после чего вернулся к гражданской жизни. «По настоящий день член правления продовольственной кооперации», охранник завода, мастер по сборке дизелей – социально значимые должности. Копылову оказывалось уважение⁵¹⁵.

О Копылове Кутузов говорил много, но о других связях в рабочей среде он не упоминал – по крайней мере на первых порах: «Из рабочих завода я с некоторыми знаком. В большинстве случаев – в процессе своей практической работы, когда знакомился со станками и с цехом. Это знакомство было основано на практической работе. Ряд рабочих я знаю в лицо, но фамилии их не знаю или не помню».

По делу как свидетель проходил рабочий-фрезеровщик машиносборочного цеха Коломзавода 27-летний Егор Иванович Крылов (село Подлесная Слобода Луковического района). «В мае месяце с/г, числа не помню, в обеденный перерыв зашел разговор в группе рабочих о продовольственном кризисе, подошел к нам студент, работающий у нас на практике, Кутузов, – вспоминал Крылов. – Сначала он слушал, ничего не говорил, когда я подошел к своему станку, подходит и он ко мне, я его спрашиваю, вот, рабочие говорят о кризисе, а вы, как новая интеллигенция, [как] смотрите на это, он отвечает: положение неважное, потом он спрашивает меня, давно ли я в партии, посещаю ли я собрания <…>». Дальше разговор зашел о предстоящем съезде. Кутузов сказал Крылову, что там «будут говорить о росте, на самом же деле большие очереди и недовольство рабочих»; добавил, «что он пока много не знает, а скоро поедет в Москву, узнает у своих ребят побольше». «Спустя некоторое время, числа 3 июля, я его снова увидел проходившим мимо меня, он подошел ко мне на мое обращение к нему и на вопрос, что нового там, в Москве, он сказал пока ничего нет, сейчас много говорить нельзя и ушел». Кутузов учил Крылова, что нужно смотреть на вещи широко: классовая борьба идет по всей стране. «Кроме того, в беседе со мной он говорил о очень плохом положении в Москве и на Урале с продовольствием, везде большие очереди»⁵¹⁶.