– Волох, – буркнул Рёрех, как будто это слово всё объясняло. Но потом снизошел и пояснил: – Это здешняя деревлянская волшба. Глаза-то отвести любая деревенская ворожея сумеет. У них – по-другому. Он будто в дерево прячется. Я слыхал: особо сильные деревлянские колдуны умеют и по-настоящему в деревья прятаться. Но думаю: вранье. Стой тут. Я к нему сам подойду, – Рёрех кряхтя слез с лошади.

– Может, всё-таки вместе? – предложил Духарев. – Мало ли что…

– Ничего, – отрезал старик. – Мне он худого не сделает. А на «мало ли что» у меня вот что имеется, – Рёрех погладил рукоять меча. – Я ведь не только ведун, воевода. Я – варяг.

И похромал к дубу. По дороге махнул рукой гридню в засидке и показал знаком: стрелять нельзя. Тот, тоже знаком, показал: понял.

Хотя наверняка не понял, в кого мог бы выстрелить.

Волох так полно слился с духом дерева, что не сразу увидел старика.

Старик в боевом доспехе, с длиннющими седыми варяжскими усами… и без ноги. Калека. И не просто калека – ведун. Вместо отсутствующей ноги – серая плеть-поводок. За Кромку.

И проклятый дед его видел!

– Уходи, – одними губами произнес волох. – Властью, данной мне, велю: уходи прочь. Или познаешь гнев моих богов.

– Напугал, – старик ухмыльнулся. Ухмылка у него была на редкость мерзкая. Еще и потому, что дед был одноглазым. – Вишь, как коленка дрожит? – и постукал по деревяшке неизвестно как оказавшимся у него в руке мечом.

– Ты не посмеешь убить меня, – прошептал волох. – Посмертное проклятие…

– Серегей! – позвал старик. – Иди сюда.

Подъехал еще один варяг. Такой здоровенный, что конь под ним казался осликом. Спешился. Он тоже видел волоха!

– Посмотри на него! – велел старик, указывая на огромного воина. – Что ты видишь, лесной колдун?

«Вижу еще одного убийцу людей», – хотел сказать волох. Но тут он увидел!

Волох был мелкий, довольно молодой и очень неопрятный. Простоватое плоское лицо, редкая бороденка, нехорошие бегающие глазки. По требованию Рёреха глазки эти уставились на Духарева, потом скосились к носу…

В следующее мгновение волох дико взвизгнул, подскочил так, словно его шершень ужалил в гузку, и бросился наутек.

Духарев поймал его буквально на лету, поднял за шкирку. Грозный деревлянский чародей вопил, сучил ножками и выкрикивал разные имена, среди которых проскакивали и знакомые: Сварог, Дажьбог…

Духарев повернул его лицом к себе.

– Уймись, – сказал он спокойно. – Может, тебя в ручей окунуть, чтоб ты успокоился?

Это, в общем, мирное предложение почему-то вызвало у волоха еще более сильный приступ безумия. Он завизжал еще пронзительнее, заколотился в руках Сергея, брызжа слюной и закатывая глаза.

Пришлось Духареву легонько приложить его об дерево. Волох обмяк.

– Что это с ним? – спросил Сергей.

– Тебя увидел, – усмехнулся старый варяг. По роже видно: очень доволен Рёрех.

– Что, я такой страшный? А я думал: страшнее тебя, одноглазого, не бывает.

– А ты не думай, – посоветовал старик, – ты делай то, что я скажу…

Волох раскололся, как вареное яичко. До самого желтка. Выложил всё, что знал. Согласился показать дорогу к капищу. Он бы себя в задницу поцеловал, прикажи ему Духарев. Сломал бы спину, но расстарался. Словом, всё получилось замечательно, потому что выдавить из волоха информацию пытками было довольно затруднительно. К боли, как сообщил Рёрех, деревлянские волохи относились довольно равнодушно.

– Слушай, дед, ну-ка выкладывай, что во мне такого ужасного, раз этот колдун испугался меня больше, чем собственных собратьев? – отведя варяга в сторону, потребовал Духарев.

– Собратьев? Ха! Бери выше!! Он тебя боится больше, чем своих деревлянских богов! А вот почему – тебе знать не обязательно. И хватит разговоров! Поднимай гридь, и в путь! Чует мое сердце: детки наши прямо к этим чернобожьим колдунам угодили. Надо спасать.

Духареву стало ясно: ничего дед ему не скажет. Надо будет по возвращении домой парса попытать…

– Ничего, выручим деток, – уверенно ответил он. – Если деревлянин не соврал, до их гнезда не более поприща. Поспеем. – Духарев посмотрел на окруженную роем мух кучу мертвецов поодаль и добавил с холодной яростью: – Вырежу всех.

Глава семнадцатая
Капище деревлянских богов

Капища большинства славянских богов стояли на возвышениях. На вершинах холмов, на высоких речных берегах. А те, что прятались в чащобах, всё-таки как-то обособлялись от дремучего леса: линиями священных камней, оградой с насаженными на колья черепами – чтоб духи убитых людей и зверей оставались поблизости и служили, отгоняя чужих…

Деревлянское капище было другим. И лики деревлянских богов не резались на холодном камне или мертвом дереве, а проступали прямо из коры неохватных дубов. Как это удавалось деревлянским волохам – непонятно. Но чудовищные лики лесных божеств росли и менялись по мере роста древних дубов, которые они избрали своими вместилищами. Впрочем, росли дубы медленно, и потому для людей перемены были не очень заметны. Только самые старые волохи замечали их.

Когда приходило время жертвы, на капище открывали чрево матери-земли: рыли между деревьями-божествами неглубокие рвы.

Обычно рвы копали будущие жертвы, но сегодня волохи открывали чрево собственноручно: развязывать нынешних пленников и тем более давать им в руки даже такие вроде бы безопасные орудия, как деревянные лопаты и каменные мотыги (оскорблять эту землю железом никто не смел), было рискованно.

Открывали чрево так. Старший из волохов привязывал к ногам турьи копыта, выпивал ковш священного напитка и призывал богов.

Спустя некоторое время кто-нибудь из богов отвечал на призыв и входил в бренное тело волоха. Тогда волох пускался в пляс, пел нечеловеческими голосами и весело скакал между деревьями.

Танец, впрочем, длился недолго. Вскоре волох падал на землю и засыпал. Но от его танца на земле оставался след. На месте этого следа и копали потом ров. Те, кто копал, частенько находили в земле человеческие кости. Иногда – целые черепа с еще не истлевшими волосами. Это никого не удивляло, ведь обычно и волохи, и жертвы ведали, для чего они здесь.

Нынешние жертвы об этом не знали, но могли догадаться.

Деревлянские волохи из младших доставили пленников к капищу. Вернее, не к самому капищу, а к землянке старшего волоха. Пленников привели сюда связанными, с арканами на шее. Арканов было по два на каждого. Концы арканов держали молодые крепкие волохи. В степи так берут особенно норовистых жеребцов. Пленников приводили по одному. Старший жрец подходил к пленнику сзади и бил его по голове кожаным мешочком, наполненным песком. Пленник падал. Его развязывали, снимали с него доспехи, одежду, всё, что на нем было. Потом связывали снова, несли на капище и укладывали в ров.

Только одного пленника не стали ни бить, ни связывать, поскольку он и так был без памяти. Этим пленником был норман Хругнир.

* * *

Волох бежал впереди. Очень хорошо бежал. Духареву даже не приходилось придерживать шедшего ровной рысью Калифа. Иногда волох оглядывался… И припускал чуть быстрее. На шею волоху был надет железный ошейник. Таким нурманы «украшают» своих рабов-трэлей.

«Ты теперь его раб, – сказал деревлянскому жрецу Рёрех, показав на Сергея. – Если ты попробуешь удрать, эта штука ухватит тебя за горло, задушит и отправит твой дух в худший из нижних Миров. Хочешь узнать, в какой? Тогда спроси у него», – старый варяг кивнул на Духарева, который ничего не говорил, но делал, что велено: вспоминал самые «острые» картины из своей канувшей в далеком будущем родины.

Деревлянин спрашивать не стал. Он только глянул на Сергея, побледнел еще больше и поспешно отвернулся.

Но бежал он хорошо, не выказывая никаких признаков усталости. Потому Духарев удивился, когда жрец притормозил.

Рёрех, скакавший следом за воеводой, обогнал его и подъехал к жрецу: выяснить, в чем дело. Сам Духарев, по роли, был слишком велик, чтобы снисходить до беседы с собственным рабом.

Оказалось, жрец остановился не потому, что устал или захотел отлить, а по более серьезному поводу. Впереди была деревлянская застава. Один из форпостов на подходе к капищу.

– Что ж он, урод, вывел нас прямо на заставу? – по-печенежски, чтоб пленник не понял, процедил Духарев.

– Я велел ему вести нас самым быстрым путем. Вот он и привел. Застав тут много, так что всё равно на какую-нибудь наткнулись бы, – пояснил Рёрех, тоже по-печенежски. – Что ты беспокоишься? Это же смерды. Зарежем их, как овечек. Главное, чтоб не заблеяли.

* * *

– Любушка! – воскликнула Данка. – Что они с тобой сделали, жабы?

– Ничего. Побили только, – Любушка, которую только что столкнули в землянку, тяжело опустилась на грязную медвежью шкуру, брошенную на охапку соломы. Данка подвинулась, уступая ей место. Тут вход закрыли, и внутренность землянки погрузилась в темноту.

– Побили, но не сильно, – сказала Любушка. – Меня Зван защитил.

– Зван! – обрадовалась Данка. – Где он? Близко?

– Близко, – грустно сказала Любушка. – И Йонашек твой – тоже. Только они нам не помогут.

– Йонаш?! Почему не помогут? – Голос Данки задрожал. – Их убили?

– Нет, не убили. Но они – в плену.

– Ну тогда ничего, – облегченно проговорила Данка. – Если сразу не убили, значит, выкуп хотят. Тогда ничего, – она обняла подругу. – Тогда всё хорошо будет.

Но в ее тоне не было уверенности.

– Слушай, а как ты с Йонашем и Званом оказалась? Малец твой говорил: отец тебя со своими людьми отправил?

– Долго рассказывать, – пробормотала Любушка. – Потом. Ох, Данка, что с нами теперь будет?

– Пусть только попробуют нам что-то худое сделать, – сказала Данка. – Мой отец тогда с ними такое сделает, такое…

Но в голосе ее опять не было уверенности.

Пока отец узнает, что они со Славкой уехали, пока он их отыщет… Тут она вспомнила, как смотрел на нее деревлянский волох, и задрожала.

– Холодно тут, да? – сказала Любушка, прижимаясь к ней потеснее. – Замерзла?

– Да, – ответила Данка. Хотя трясло ее не от холода.

– Первому, второму и третьему десятку спешиться. Пятому и четверому – верхами, «крыльями» в обход, – скомандовал Духарев. – Глядите в оба, чтоб ни один не ушел. Верховые, марш! Пешие… – Тут его взгляд наткнулся на волоха. – За этим присмотреть…

– Я останусь, – подал голос Рёрех, выведя воеводу из затруднения: кому доверить колдуна.

Духарев кивнул, мысленно досчитал до ста, давая возможность верховым закончить окружение, потом спешился сам, вытянул из налуча лук:

– Помалу вперед, гридь. Прежде меня не стрелять.

И, пригибаясь, побежал между стволами туда, где, скрытые в тени деревьев, вздувались покрытые дерном бугры землянок.

Данка проснулась от приглушенного вопля. И тут же снаружи раздался еще один. На этот раз Данка услышала еще один звук, на мгновение опередивший крик. Характерый шлепок, с которым стрела ударяет в мясо. Данка очень хорошо знала этот звук: ее с семи лет учили стрелять.

– Любушка, проснись!

– А, что? Почему так темно? – Любушка спросонья не поняла, где она.

– Тише! Там, снаружи, – бой!

Дверь в землянку с треском откинулась. В светлом проеме возник деревлянин с топором.

Несколько мгновений он пялился в нутро землянки, силясь что-то разглядеть, потом прыгнул вниз, замахиваясь топором.

Данка и Любушка отпрянули к стенам. Любушка – с испуганным вскриком, Данка – приседая и хватаясь двумя руками за край тяжелой медвежьей шкуры и дергая изо всех сил. Солома была сухая и скользкая, потому шкура подалась неожиданно легко.

Деревлянин замахал руками и опрокинулся на спину. Топор он выронил и, падая, треснулся затылком о землю. Данка ухватила топор, размахнулась и рубанула изо всех сил – как по деревянной колоде. Лезвие с влажным хрустом проломило грудь деревлянина. Он засипел, дернулся разок и умер.

Данка выдернула топор.

– Ты куда? – зашипела она на Любушку, сунувшуюся к выходу. – Убьют! Иди в дальний угол и сиди тихо.