– Ничего мистического, – согласилась Этери. – Не считая того, что её считают падшей Небесной Всадницей, покровительницей воинов и проточных вод. Версий её появления две: либо она сама избрала гатенского князя для некой миссии и сама пришла к нему, либо он каким-то образом сумел пленить её и поставить себе на службу. Она умерла, помогая сыну избавиться от кочевников, набегавших на южные границы новообразованного царства. Просто вырвала из груди сердце и бросила его в гущу вражеского войска. Всю долину, в которой происходило сражение, будто бы накрыло темным покрывалом, не пропускающим ни звуки, ни свет. А когда тьма рассеялась, багрийские воины увидели на месте вражеских войск только трупы…

– Откуда такие подробности? – удивился Валериан, а Константин добавил:

– А я не верю в существование Небесных всадников. Наши дирижабли поднимаются выше облаков, – туда, где кончается воздух, пригодный для дыхания. И что-то никто не нашёл ни летающих городов, ни рассветных садов, в которых живут души праведников, – ничего из того, о чём нам талдычат жрецы.

– Аргумент весьма поверхностен, светлый принц Константин, – ответила ему княгиня. – Что до подробностей, то на поле боя было немало магов, доживших до наших дней. Спросите их.

– И все же я считаю, что под Небесными Всадниками подразумеваются древние и сильные маги, и молиться им бессмысленно – им нет дела до наших просьб.

– Более чем уверена в вашей правоте, Константин, – склонив голову, ответила Этери.

Какое-то время они шли молча, а затем оказались, наконец, среди ярмарочных рядов, и весь этот разговор тут же вылетел у Лейлы из головы. Они окунулись в ярмарочную толчею. Госпожа Этери уже яростно торговалась, присмотрев красивое медное блюдо, но не забывала посматривать и на Лейлу.

Их зазывали к своим товарам: торговец шелковой тканью крикнул, обращаясь к княгине:

– Подходи сюда, красавица! Продам тебе отрез ткани на платье, да такой красоты, что самой княгине гатенской не стыдно надеть будет, а уж она-то известная модница.

Княгиня засмеялась и принялась со знанием дела выбирать ткани…

Лейла так увлеклась воспоминаниями, что не заметила, как на дорожке, усыпанной мелкими цветными камушками, появилась ватага юношей в дорогих одеждах. Впереди шел цесаревич Амиран, который был не старше Салахада, – светлоглазый, светловолосый, высокий и широкоплечий. Он остановился как вкопанный, разглядывая трёх девушек в ярких одеждах.

Служанки, увидев незнакомых мужчин, завизжали, закрыли лица рукавами. Лейла осталась стоять неподвижно, не опуская головы. Она видела, как ведут себя багрийские женщины. Разве стала бы госпожа Этери, названная сестра царя, визжать как крестьянка и опускать глаза? Лейла ничем не хуже.

Её охранники, расслабленно гревшиеся на весеннем солнце, схватились было за рукояти мечей, но тут же склонили головы в почтительном приветствии, узнав в юноше наследника багрийского престола цесаревича Амирана.

– Доброго утра тебе, роза Камайна, и твоим спутникам, – поклонившись, сказал Амиран на её родном языке. Он говорил очень медленно, очень правильно, но с таким смешным акцентом, что Лейла, сама того не желая, прыснула со смеху и тут же испугалась: не обидела ли она благородного юношу?

Но нет, он тоже смеялся. Не то над своим акцентом, не то просто вторя звонкому, как серебряный колокольчик, голосу Лейлы.

– Ах, – сказал цесаревич, прикладывая руку к сердцу. – Если б я умел рисовать, то изображал бы только ваше лицо, особенно когда оно, вот как сейчас, озарено улыбкой.

Лейла улыбнулась, не зная, что на это ответить. Цесаревич предложил ей прогуляться по саду, и она в растерянности оглянулась на служанок и охранников.

Один из них лениво поднялся с травы, вновь поклонился.

– Прошу простить нас, ваше высочество, – сказал он на хорошем багрийском. Лейла его неплохо понимала, но предпочитала делать вид, что не знает. – Госпоже Лейле пора возвращаться в свои покои и готовиться к завтраку.

Амиран еще раз поклонился, бросил на Лейлу еще один заинтересованный взгляд, от которого у неё заалели щёки, и спросил:

– Быть может, госпожа Лейла согласится попозировать нашему придворному художнику? Иветре и его ученик – лучшие живописцы нашего времени.

Лейла снова улыбнулась и сказала:

– Я с радостью приму ваше предложение, ваше высочество. Это честь для меня.

Они снова улыбнулись друг другу, и Лейла подала юному принцу руку для поцелуя, как делали это знатные багрийки и гелиатки. Его поцелуй ожёг руку Лейлы, горячая волна прошла по телу от руки до самого сердца. Ей показалось, будто и цесаревич вздрогнул.

Они так и стояли, держась за руки, пока кто-то из свиты цесаревича не отвлёк их. Амирану и Лейле пришлось распрощаться.

По дороге к гостевым апартаментам, выделенным для делегации Камайна, одна из служанок спросила Лейлу:

– Вам понравился цесаревич, госпожа?

Лейла засмеялась.

– Разве не для того отец меня послал сюда, чтобы я очаровала либо царя, либо цесаревича?

– Вы думаете, вам позволят выйти замуж за наследника престола при холостом царе?

– Исари болен, хоть и скрывает это. Он сам будет ратовать за этот брак.

Они вошли в покои, по-камайнски роскошные, пусть и с багрийскими мотивами в отделке. Камайнцы любили красный, зелёный и золотой, багрийцы белый, серебряный и синий, а гелиатцы предпочитали серебро и все оттенки красного.

Лейлу встретил встревоженный Салахад. Лейла задумчиво потирала руку в том месте, где её касалась рука Амирана. Погруженная в свои мысли, она чуть не прошла мимо брата, но он перехватил её чуть повыше локтя.

– Я получил известие от отца, – сказал он. Известие было получено магическим способом, от одного из преданных халифу запечатанных магов. Им можно было доверять. – Мы должны добиться того, чтобы ты стала женой царя. Это важно.

Лейла заплакала. Слезы катились вниз, на пол, на изразцовый, сине-бело-зелёный узор из цветов и листьев.

– Ты чего плачешь, дурочка? – растерянно и удивленно спросил Салахад, убирая руку. – Ты чего?

– А если я люблю другого? – всхлипнув, спросила она.

Салахад отодвинулся на несколько шагов, присел на низкий топчан у стены и спросил будто бы равнодушно:

– Влюбилась? Когда же успела?

Лейла мгновенно растеряла свою независимость, бросилась брату на грудь, уткнулась лицом в богато расшитый кафтан.

– Только что, – всхлипнула она. – Только что!

Салахад вздохнул, погладил сестру по голове.

– Ты должна родить наследника именно от Исари. Его брат… они не в ладах, Лейла. Он хочет воевать, а значит, едва станет царем, все договорённости, которых мы достигнем, пойдут прахом. Исари нужен другой наследник – сын, который продолжит его дело. Нам очень нужен мир, сестрёнка. Очень.

Лейла заплакала ещё горше, потом пробормотала что-то бессвязное…

Глава IV

Солнечный свет струился сквозь витражи, раскрашивая царскую молельню в яркие цвета, преломляясь в драгоценностях царя, играя в его тёмно-рыжих волосах.

– Будь благословенно, дитя Небес, – произнёс старинную формулу Накри, немолодой уже жрец, которого приставили к маленькому цесаревичу, едва тот научился говорить. Ему Исари доверял и свои нехитрые детские горести, и свои большие беды.

Исари с детства отличался непомерной гордыней, принявшей необычную форму. Он был твёрдо уверен, что обязан изменить мир, отметая любые преграды, не обращая внимания ни на кого, в том числе – и на самого себя. Молитвы и исповеди его были обычно сухи и больше всего походили на отчёты и планирование. Разве что в детстве он иногда позволял себе жалобы, которых стеснялся, но и они с возрастом ушли в небытие. Жрец не знал, о чем говорить с человеком, за чью душу он отвечал.

Что он мог сказать? Напомнить о смирении? Смиренной гордыни в Исари и так было слишком много уже тогда. Напомнить об испытаниях, которые даются ровно по силам? Исари, кажется, в это не верил. Он согласен был стойко переносить любые невзгоды, но совершенно терялся, когда оказывалось, что ему нечего превозмогать и не от чего страдать. Он не знал, что делать со своей жизнью, если нет нужды бороться.

– Что беспокоит тебя, Небесное дитя? – мягко спросил жрец, и царь встрепенулся, отвлекаясь от своих мыслей.

– Меня беспокоит моя женитьба, – выдохнул он. – Не думаю, что имею право… Я предпочёл бы, чтобы на Лейле женился один из гелиатских принцев, Валериан или Константин.

– Принц Валериан в два раза старше Лейлы. А принц Константин, окончив академию, отречется от престола. Разве Камайн удовлетворят такие кандидаты, дитя?

– Гелиат не устраивает мой брак с камайнской принцессой. И я их понимаю: это набрасывает тень на мою беспристрастность – основу моего права навязывать им мир. Хотя, если учесть, что я сам наполовину гелиатец, им не на что роптать.

– Давайте отвлечёмся от политики, Небесное дитя, ибо не она является предметом моих забот.

– А что же, Небесный отец? – рассеянно спросил Исари, накручивая на палец витой шнур, заменявший ему пояс.

– Разумеется, вы. Ваше душевное здоровье, ваш разум, ваша душа. Ваше личное счастье, наконец.

– При чем тут я? Мы говорим о взаимоотношениях трёх стран, о возможном возобновлении конфликта, жертвами которого могут стать ни в чем не повинные люди. При чём здесь мое личное…

– Как вы собираетесь спасать других, дитя, если не желаете спасти себя?

– Спасать меня? – переспросил Исари, хмурясь. – Вы снова о своём, отец? У меня нет на это времени. Я хочу знать, какое я имею право портить жизнь молодой девушке?

Он сидел нахмуренный, бледный и злой в первую очередь на самого себя.

– Этот брак полезен, – наконец произнес он, убеждая себя. – К тому же у Камайна есть несколько неженатых принцев, а у Максимилиана подрастают дочери…

Накри тяжело вздохнул, вспомнил камайнскую принцессу – хорошенькую, с большими, удивлённо распахнутыми глазами на по-детски круглом лице. Что мешало её браку с багрийским царем? Политические причины? Они решаемы, иначе царь вообще не задавался бы вопросом о возможности женитьбы.

То, что девочка обречена на вдовство? Это гораздо серьёзнее. Царицы не выходят замуж повторно, доживая остаток жизни во Вдовьем замке, недалеко от столицы. Сейчас там жила мачеха Исари, мать Амирана. Обрекать на заведомое одиночество молодую женщину было жаль. Но жизнь человеческая непредсказуема, и даже здоровый, сильный человек может умереть совершенно неожиданно. Как умер и отец Исари, хотя любой лекарь сказал бы, что он с лёгкостью переживёт своего старшего сына.

– Вас беспокоит, дитя моё, что девушка вынуждена будет выйти за нелюбимого?

Исари усмехнулся. А кто выходит замуж по любви? Он не знал никого, кроме своих родителей, и чем это закончилось? Хрупкая гелиатка, которая собиралась провести всю жизнь среди книг и телескопов, сбежала из дома. Её родители были против этого брака. Не потому, что багрийский царь виделся им недостойной партией, – нет, они с удовольствием видели бы царицей Багры любую другую из своих дочерей. Но не эту, для которой беременность равнялась смертному приговору.

Когда Исари жил в Гелиате, он виделся со своим дедом. Тот говорил об умершей дочери, как о племенной кобыле, которую нельзя было пускать на развод: мол, и экстерьер хорош, и умна, а на развод не годится. И жеребёнок неудачный вышел… Так продолжалось, пока багрийский царь, приехавший повидать любимого сына, не взял тестя за грудки, не приподнял над полом и не сказал ему, угрожающе рыча:

– Ты говоришь о моей жене, о женщине, которую я люблю. О женщине, ценой своей жизни подарившей мне самое дорогое – сына. Прикуси язык!

В ту поездку отец привез Исари письмо от его мачехи. Смущаясь и краснея, показал несколько размытых цветных изображений, снятых на магический кристалл: годовалый светловолосый крепыш играет с ножнами от кинжала. Мачеха писала, что ждёт пасынка, что любит его. Исари смутно помнил её – вдова какого-то дворянина из глубинки, жила в качестве компаньонки при жене одного из визирей. Полноватая, мягкая, не очень красивая.