Не знаю, жизненный опыт ли это, дар или проклятие, но я зачастую вижу, когда мне врут. Не во всем, конечно, иначе с ума сойти можно, но когда дело касается вороватых людей, которые пытаются доказать, что они кристально честные – чаще всего. И сейчас, с каждым словом мужика, имени которого я пока не знал, всё больше было понятно, что он тут что-то вроде управляющего – и не покидала навязчивая мысль, что мне снова лапшу на уши навешивают. И голос… он казался знакомым.

– Все, хватит! Сейчас это неинтересно, – прервал я словесный поток. – Будет еще время, когда расскажешь обо всем.

Наступила пауза. Я не решался признаться в том, что ничего не помню, думал над другими вариантами, как и сведения получить, и при этом выкрутиться, не упоминать про беспамятство. Так сказать, и рыбку съесть, и… красиво выглядеть при этом. Вот только ничего иного, как казаться потерявшим память, на ум не приходило.

– Кто ты такой? – решившись, ошарашил я мужика вопросом.

По всему было видно, что я обязан знать его.

– Как же так, барин? Что же это деется, Алексей Петрович, родной вы наш? Позабыли, что ль, меня? Да я же… – управляющий чуть ли не ударился в рыдание.

– Хватит причитать. Кто ты? – решительно проговорил я.

Глава 5

Меня здорово раздражало уже не только поведение приказчика, но и голоса, раздающиеся за окном. Бандиты ржали, как кони, а может, люди лысого делали это даже громче – я пока с настоящими копытными близко не знаком.

– Кто ты есть? – спросил я повторно, не дождавшись ответа.

– Кто есть? Я есть, – пробурчал мужик.

«Я есть Грут» – так в одном фильме на все вопросы отвечало ходячее дерево.

– Ты Емельян Данилыч? – вспомнил я голос.

Это он меня нашел, он же и притащил в дом.

– Не признал, барин, сперва? Так и есть, стало быть, Емельян я. Да как же такое может быть, забыться? – удивился мужик.

Нет, не мужик. Более всего Емельян был похож на купчину, или это во мне укоренился образ бородатых толстых купцов, заключавших миллионные сделки без подписания документов – на честном слове. Жилетка, серебряные часы в кармашке, белая шелковая рубаха, картуз. Не совсем только понятно, почему меня тут пробуют прессовать коллекторы, а этот деятель, который явно мне подчиняется, с серебряными карманными часами ходит? Но об этом позже.

– Память меня покинула. Но ты, Емельян, о том никому не рассказывай, а то это… выпорю, что ли, – сказал я, не будучи уверенным, что имею право пороть этого человека.

– Барин, я привыкший молчать, но вы выпорите меня, вот как я есть, так и порите. Служил я еще при батюшке вашем, порите, хоть и до смерти, но повинен сказать, что такого непотребства не было при Петре Никифоровиче. Кабы тати какие… – у Емельяна проступила слеза.

– Петр Никифорович – это мой отец? – догадался я. – А ты мой управляющий?

– Я за лекарем пошлю, барин, пужаете вы меня, – перекрестившись, выговорил Емельян.

– Никакого лекаря! Денег и так нет, я ему еще четыре рубля должен. Да и лекарь тут… Кхе… Не лечит, а калечит. А ты кратко расскажи, что это за люди и почему они здесь! – сказал я.

Надо же понимать, с кем я имею дело. Бандиты? Это понятно. Я даже догадываюсь о причинах долга, и что, скорее-то всего, это развод на лоха. Я же дитя девяностых, кое-чего помню, умею, знаю, сам грешил. Время такое было, что нельзя не уметь и не знать. Но подтвердить догадки необходимо. Всегда есть вероятность ошибки.

– Так знамо, зачем они пришли. Вы же, барин, до карт охочи, да все только проигрываете. А еще у вас вызов в суд на первую седмицу февраля, то по кредиту. Именьице заложено, правда, только раз, но, видать, есть те, кто супротив вас действует, – сказал Емельян. – Видано ли, что лишь раз заложенное имение отобрать норовят!

– Итак, Емеля, вопрос сиюминутный, – сказал я, всматриваясь в маленькие оконца.

– Простите, барин, сею… чего? – спрашивал растерянным голосом управляющий. – Я-то понял про минуты, но причем сеять-то? Вечно вы слова мудреные строите.

– Что ты сеять будешь, о том говорить станем после, – отпрянув от окна, я направился к пистолетам, желая чуть подробнее рассмотреть их конструкцию и подумать, не пригодятся ли они мне сегодня. – Что сейчас происходит? Я правильно понимаю, что эти бандиты сейчас пошли в баню с женщинами, за которых я в ответе?

– Не, барин, женщин там нету. Серальки там, – недоуменно отвечал Емельян.

Нужно было сразу же Емельке указать на то, что я отчетливо слышу – и менее отчетливо, сквозь стелящийся снег, вижу, что возле бани в кучку сбились те самые бандиты и женщины, возможно, даже девчонки. Но слово «серальки» слишком урезало уши.

– И кто такие серальки? – спросил я.

– Дак, знамо же… – Емельян пристально посмотрел на меня, будто рассматривая фигурную родинку на лице. – Барин, а вы – это вы? Али… простите, бес какой вселился?

Меня на обучении по програме «Время героев» убеждали, что начальствующая особа не может бить своего подчиненного. Правда, когда слушатели курсов накинули психологу несколько особо пикантных ситуаций, то сам преподаватель предмета «Этика деловых отношений» не смог ответить однозначно в рамках ранее прозвучавшего от него же утверждения. И прямо сейчас мне казалось, что без применения силы в виде хотя бы подзатыльника диалог с управляющим не склеится.

Положив пистолеты на небольшой столик, я решительно подошел к Емельяну и взял его за шкирку, словно шкодливого кота, только что нагадившего на ковер.

– Я спрашиваю, ты отвечаешь. Еще раз усомнишься во мне, с одного удара всех бесов из тебя вытрясу. Ты понял? – сказал я, пару раз встряхнув управляющего.

– Пути господни неисповедимы! – воскликнул Емельян. – Как с батюшкой вашим разговариваю. Спрашивайте, барин, нынче же все обскажу, что надо.

– Вот, вот. Батюшка… – я хотел сказать: «светлая ему память», но до конца не был уверен, что некий папа этого паренька, чьё место я пока что занимал, умер, так что промолчал насчет папаши и перешел к делу.

– Серальки? Кто они? – повторил я вопрос.

– Сералька… Что это? Так гарем ваш, барин. Три девки, девочки еще, а вы их для утех… Не, не гневайтеся, то многие так делают, что же взять, коли девки крепостные блудом и себе зарабатывают, и семьи кормят. Только вы бы платили, как остальные баре благородные, девкам, а то пользуете, а после… – проговорил приказчик и перевёл дух, подбирая слова: – Покормить добре не сподобитеся.

И нужно было вновь одернуть приказчика, даже в морду дать, но… Мне было совестно, как будто я и есть та самая скотина, что девчонок подкладывает под уродов за кусок сала с хлебом. А еще коробило от мысли, что девочек не только гости, но и я того… Нет, не я, он, я бы подобного не допустил.

Стало противно. До скрежета зубов противно, что я никак не воспрепятствовал бандитам – и сейчас они будут, как выразился Емельян, «пользовать» девок.

А еще мне было крайне неприятно то, что какое-то хулиганье ведет себя в моем, да, именно что в моем доме, как хозяева. Я тут главный, на меня люди смотрят, путь и крестьяне крепостные. Какой я, к хренам, барин и дворянин, если позволяю такое? Я же дворянин? Должен быть им, как же иначе.

– Да не кручиньтесь, барин! – сказал Емельян.

Для него мои переживания были непонятными.

– Вы же сералькам, почитай, месяц ничего не платили, а им семьи кормить, братишек да сестренок. Хоть бы и заработают что. Тати эти, коли подпоить их, деньги добрые дают, – говорил, будто успокаивал меня, Емельян.

Но от такого мне стало только хуже. Жесть! Сколько слышал я про распущенность молодого поколения, и что встарь все были якобы высокоморальными и богобоязненными! Не чета нынешнему племени. А что выходит на деле? А получается, что та молодежь, что, как видно, оставлена мною в двадцать первом веке, несмотря на всю порноиндустрию, еще вполне себе нравственна. Держать гаремы из девочек! Как исключение, как преступление – я допускаю, что такое где-то есть и в будущем, но как норма… Вот этого не понимаю – как такое могло быть не осуждаемым в обществе.

– И батюшка мой… также сералек держал? – спросил я.

Выяснить, кроме как про девчонок, нужно было ещё предостаточно всего, но почему-то они не выходили из головы. Может, потому, что до сих пор раздавались писки и крики на улице? А меня мучила совесть?

– Не, батюшка ваш был супротив всего этого. Говорил, что доброму казаку бабу принуждать позорно, ему и так любовь подарят. А серальки… Он более по вдовым бабам ходок был, – сказал приказчик, вызывая у меня еще большее уважение к тому человеку, чьим сыном я сейчас считаюсь.

Со вдовыми женщинами да по обоюдному согласию – нормально, я считаю, это не слом жизни, когда и замуж не возьмут. Тут вполне можно «побаловаться». Вопрос, конечно, что женатому мужику вовсе негоже бегать по женщинам. Но кто его знает, что там, в мире женатых, я же так и не проплатил визу на посещение этого мира женатиков.

Тут бы задать вопрос еще и о матери. Она же должна быть у этого… у меня? Но все же насущными сейчас были проблемы с бандитами.

– Следующий вопрос: почему они себя здесь ведут, как дома? Хотя нет. Даже дома так не гадят, – спросил я, поморщившись.

– Так, как вы дозволили им, так они и ведут себя. А приезжала еще госпожа Анфиса, дак та вовсе имуществом распоряжалась, вы ей даже саблю своего деда отдали, – с сожалением и даже с вполне отчётливым порицанием сказал управляющий.

И одернуть, опять же, не за что. Какой же паразит жил в этом теле! Дедову саблю? Это как отдать скупщику орден деда, который тот заработал подвигом в Великую Отечественную. Скотство и расчеловечивание!

Я вновь подошел к окну и посмотрел, что происходит во дворе. Криков уже не слышалось, значит, бандиты вошли в баню. Я еще раз подумал о том, что хочу сделать. Одно ясно – простить себе не смогу, если буду сидеть, ничего не предпринимая.

– Если побить бандитов, что они смогут сделать? – спросил я, задумчиво почёсывая подбородок.

Мягкий такой подбородок, будто и с бритвой не знаком. Нет, конечно, барчук брился, но не слишком давно начал.

– Эти? Так только что и пакостничать станут. А скажете, барин, так и побьём татей. Мужиков соберу и… Вот только как тут быть, вы завсегда боялись их, да и есть у вас дама сердца ихняя, от бандитов, Анфиса. Это она и пристрастила вас к картам, – говорил осмелевший Емельян. – А что, взаправду не помните ничего?

– За сколько времени сможешь собрать мужиков, и пойдут ли они за меня? – решительно спросил я.

– То быстро. Хватит и тех, что служат при усадьбе и живут в мастерской батюшки вашего. Мужики-то у нас боевитые. Бывало, батюшка ваш, как выпьет лишка, так и давай строить мужиков да казацкие ухватки показывать. А кто сабельку в руках держать умел, так тому ажно рубль приплачивал кожен месяц. Ох, и буйный же был батюшка ваш во хмелю! – управляющий махнул рукой, будто держал сейчас шашку.

Было видно, что если не остановить Емельяна, то он еще много чего интересного расскажет. И мне действительно это интересно. Видимо, бывший хозяин этих земель был харизматичным человеком. Но баня… девки… бандиты… Этим надо заняться, а потом уж у печи сидеть и басни о прошедшем слушать.

– Об этом после расскажешь. Кто такой Иван? Он у них главный? – спросил я.

– Так то не имя, это главный у разбойников зовется. Может, при жизни он и Федор али Михаил, али… Фрол… али… – вновь увлекся словоохотливый Емельян.

– Ты по делу говорить умеешь, али Эраст… пид… али Акакий? Иван что, тоже в бане? – спросил я.

– Да не, барин, – нисколько не обидевшись, ответил Емельян. – Иван отдельно завсегда. Ему в гостином доме стол накрытый да хлебное вино поставлено. Он с иными девок не мнет, важничает.

А вот это действительно сейчас важно.

– Всё! Бежишь собирать мужиков, как с десяток соберешь, к бане подходишь. Хватит у вас духу бандитов прогнать? – построже переспросил я.

Емельян заверил меня, что духу у него хватит, как и у мужиков. Да и чего бояться-то? Что с них взять, коли крепостные, и за них отвечает барин, то есть я? Это как винить солдата в исполнении приказа. Получается, бояться нужно мне. А стоит?