Его мысленный экран накрыла завеса яростного огня из бесконечного «бляблябля…», а Цю Хайтан тем временем выставила меч перед грудью с таким видом, словно собиралась убить Шэнь Цинцю, а затем – себя, и грозно вопросила:

– Я задала тебе вопрос! Отчего ты не осмеливаешься даже взглянуть в мою сторону?

«Да как бы я осмелился взглянуть на тебя, старшая сестрица, ты ж пришла по мою душу!» – возопил про себя Шэнь Цинцю.

– Стоит ли удивляться, что после стольких лет я даже тени твоей не нашла. – Лицо Цю Хайтан исказила горечь. – Выходит, ты давным-давно воспарил в самую высь, сделавшись недосягаемым главой пика Цинцзин! Ха-ха, до чего же замечательно ты устроился!

Шэнь Цинцю не знал ни куда ему девать глаза, ни что сказать в ответ, – и потому решил глядеть прямо перед собой, старательно сохраняя на лице отстранённое выражение.

По толпе поползли шепотки.

– Цинцю, эта молодая госпожа и ты… вы действительно давние знакомцы? – в свою очередь тихо спросил Юэ Цинъюань.

Горькие слёзы затопили долину сердца Шэнь Цинцю. «Ох, шисюн… Лучше не спрашивай!»

– «Давние знакомцы»? – возмутилась Цю Хайтан. – Вот уж не только знакомцы, уверяю я вас! Мы с этим нынче исполненным праведности мужчиной с детства любили друг друга… Я – его жена!

При этих словах брови Ло Бинхэ судорожно дёрнулись.

«Ну нет! – мысленно запротестовал Шэнь Цинцю. – Определённо, ты – жена Ло Бинхэ! Приди в себя, женщина!»

– Что? Вы это серьёзно? – изумился оказавшийся рядом Шан Цинхуа. – А почему же тогда шисюн Шэнь никогда о вас не упоминал?

Слегка приподняв уголки губ в фальшивой улыбке, Шэнь Цинцю повернулся к нему, про себя взмолившись: «Может, хоть ты не будешь подкидывать хворост в мой костёр?»

И кто, спрашивается, режиссёр этой дешёвой мелодрамы, сотворивший из её героя подонка, который смог в кратчайшие сроки достичь рекордного уровня всеобщей ненависти? И у него ещё хватает наглости наслаждаться им же инсценированным шоу!

А все эти зеваки – разве они не совершенствующиеся? Почему же они столь беззаветно упиваются грязными сплетнями? Эй, вы все, шли бы вы отсюда… по своим бессмертным делам! Прочь-прочь-прочь!

– Этот господин – зверь в человеческом обличье, – холодно усмехнулась Цю Хайтан, – мерзавец, обманом втеревшийся в приличное общество. Разумеется, он не посмел бы поминать свои постыдные деяния вслух.

Великий мастер Учэнь успел хорошо узнать всех трёх глав пиков хребта Цанцюн, в том числе и заботившегося о нём Шэнь Цинцю, к которому проникся тёплыми чувствами. На протяжении противостояния адептов хребта Цанцюн и дворца Хуаньхуа у него не было шанса вмешаться, но теперь он наконец взял слово:

– Амита-фо, позволю себе заметить, что, о чём бы ни говорила эта милостивая госпожа, ей следует изъясняться прямо. Голословные наговоры не внушают доверия.

В сердце Шэнь Цинцю вновь вскипели слёзы:

«Великий мастер, я знаю, что вы действуете из лучших побуждений, но если она сейчас и вправду начнёт изъясняться прямо, мне точно кранты!.. Хоть я и не делал ничего постыдного, призрак уже вовсю стучится в мои ворота^[14]!»

Ставшая центром всеобщего внимания Цю Хайтан раскраснелась и явно воспрянула духом:

– Если я произнесу хоть слово лжи, пусть моё сердце пронзят десять тысяч стрел, смазанных демоническим ядом! – Уставив указующий перст на Шэнь Цинцю, она заявила с горящими ненавистью глазами: – Вот этот человек нынче занимает пост главы пика Цинцзин хребта Цанцюн и носит гордое имя мастера меча Сюя – однако известно ли кому-нибудь, что за низкой тварью он был прежде?!

От подобной брани прекрасные брови Ци Цинци возмущённо приподнялись.

– Следи за словами! – сурово велела она.

В настоящий момент Цю Хайтан сама занимала пост главы зала^[15] одной из мелких школ. Подобный упрёк со стороны главы пика крупной и могущественной школы Цанцюн заставил её бессознательно отступить на шаг, но старый глава Дворца тотчас поддержал её:

– Глава пика Ци, нет нужды в подобной резкости. Почему бы не дать этой молодой госпоже высказаться? Вы ведь не станете затыкать людям рты?

Бросив на него быстрый взгляд, Цю Хайтан стиснула зубы, и ярость в её глазах взяла верх над страхом. Она вновь возвысила голос:

– В двенадцать лет он был лишь маленьким рабом, которого моя семья приобрела у чужеземного торговца живым товаром. Поскольку он был девятым, его звали сяо Цзю^[16]. Видя, что он подвергался жестокому обращению, мои родители преисполнились к нему сострадания, взяли его в дом, обучили чтению и письму, кормили и одевали так, что он ни в чём не нуждался. Мой брат также проникся к нему родственными чувствами. Когда Шэнь Цзю исполнилось пятнадцать, мои родители скончались и главой семьи стал старший брат. Он избавил сяо Цзю от рабской доли и относился к нему как к младшему брату. Что до меня, то, воспитываясь бок о бок с ним, я позволила ему вскружить мне голову… Я правда считала, что наши чувства взаимны… И в результате был заключён брачный контракт.

Стоявший тут же Шэнь Цинцю был вынужден выслушивать тёмные страницы своей «подлинной» истории наряду с множеством посторонних людей. Казалось, он лишился дара речи – тысячи невысказанных слов в его сердце обратились в море слёз.

Слёзы заструились и из глаз Цю Хайтан:

– Когда старшему брату исполнилось девятнадцать, в наш город прибыл странствующий монах, который искал выдающийся талант, чтобы взять его в ученики. Убедившись, что это место изобилует духовной энергией, он установил у городских ворот жертвенный алтарь, где юноши и девушки до восемнадцати лет могли проверить уровень своей духовной энергии. Его необычайные заклинательские способности привели в восхищение весь город, и Шэнь Цзю также не удержался от искушения посетить его алтарь, чтобы пройти проверку. Признав, что его задатки весьма неплохи, тот монах остановил свой выбор на нём. Преисполнившись восторга, Шэнь Цзю бросился домой и сообщил, что хочет нас покинуть. Само собой, старший брат ему не позволил: с его точки зрения, поиск бессмертия был лишь зыбким миражом. К тому же между нами уже был заключён брачный контракт, так о каком уходе могла идти речь? Тогда они с братом сильно повздорили, после этого Шэнь Цзю сделался угрюмым и подавленным. Мы думали, что у него это пройдёт и что нужно просто подождать, пока он сам всё не осознает и не примирится с положением дел.

Внезапно переменившись в лице, она продолжила:

– Кто же знал, что вместо этого он тем же вечером явит свою звериную натуру? Обезумев, он убил моего брата и нескольких слуг, бросил их тела лежать посреди дома и под покровом ночи бежал вслед за этим бродягой! После того, как на мой дом обрушилась подобная трагедия, я, слабая женщина, не смогла в одиночку управлять столь обширным поместьем, и оно пришло в запустение. Я не щадя сил искала виновника своих бед, но годами не могла выйти на его след. Тот совершенствующийся, что взял его в ученики, давным-давно погиб от чьей-то руки, и с ним последняя нить была утеряна… Не приди я сегодня в Цзиньлань, мне бы вовек не узнать о том, что этот неблагодарный мерзавец, который собственной рукой пронзил сердце своего благодетеля, вопреки всем ожиданиям смог забраться на самый верх, став главой пика величайшей в Поднебесной школы совершенствующихся! С тех пор он стал совсем другим человеком, но это лицо… Даже обратись оно в пепел, я бы ни с кем его не спутала! И я не побоюсь назвать имя того, кто толкнул его на убийство, – это тот самый преступник, приказ об аресте которого некогда висел повсюду, ибо этот негодяй собственными руками отнял неисчислимое количество жизней: У Яньцзы!

Бессчётные злодеяния и впрямь сделали У Яньцзы своего рода знаменитостью. Внезапное известие о том, что один из двенадцати глав пиков был его учеником, повергло толпу в вящий ужас. Однако их потрясённые возгласы необъяснимым образом помогли Шэнь Цинцю вернуть самообладание.

Рассказ Цю Хайтан вызвал у него смутные сомнения. На первый взгляд её жизненный путь представлял собой драматическую повесть, полную взлётов и падений, и всё же в ней присутствовали явные упущения и неточности. Не то чтобы Шэнь Цинцю был предубеждён против своего предшественника, но оригинальное произведение с таким жаром доказывало, насколько малосимпатичной личностью был глава пика Цинцзин, живописуя его гнусную и упрямую натуру, эгоистичность, бестактность, неуживчивость, высокомерие, равнодушие к другим и лицемерие, что непросто было поверить, будто подобный человек в юные годы мог вызвать столь искреннюю любовь людей, не связанных с ним кровными узами.

Но никто, кроме него, похоже, не уловил этого несоответствия.

Пусть Шэнь Цинцю изначально беспокоила эта часть сюжета, найти сколько-нибудь достоверные доказательства этой поросшей мхом истории было не так-то просто. Поскольку обвинение строилось исключительно на словах Цю Хайтан, достаточно было стоять на том, что он её в первый раз видит, – и в итоге она сама вынуждена будет признать, что обозналась, так что это обвинение останется не более чем едва различимым пятном на его репутации.

Тут уж ничего не поделаешь – Шэнь Цинцю в самом деле был кругом виноват перед Цю Хайтан, но то был оригинальный Шэнь Цинцю! Не брать же ему теперь на себя чужие прегрешения! Уж лучше он в будущем загладит вину своего предшественника перед Цю Хайтан каким-нибудь иным способом. Он ведь не убивал Лю Цингэ, не покушался на честь Нин Инъин, так как же могла его репутация в одночасье обрушиться, подобно многоэтажному дому, вызвав на него огонь всеобщей ненависти?

Однако нынешняя ситуация в корне отличалась от той, что он себе представлял.

А всё потому, что эти едва различимые брызги грязи сливались в одну здоровенную кляксу: во-первых, клевета сеятеля; затем – инсинуации старого главы Дворца; и как венец всему – обвинения Цю Хайтан, довершающие картину порочности и двуличности его натуры: подонок, позабавившийся с девушкой, лишь чтобы бросить её + предатель, стакнувшийся с демонами + ученик объявленного в розыск преступника – более полного злодейского бинго не сыщешь.

И подумать только, до чего удачное стечение обстоятельств: все обвинители каким-то чудом собрались в одном месте, подтверждая слова друг друга, – в результате это уже не кажется простым совпадением.

– Глава школы Юэ, – изрёк старый глава Дворца, – при разборе подобных дел нельзя допускать, чтобы личные привязанности повлияли на результаты расследования. В противном случае разлетятся слухи, что хребет Цанцюн покрывает отъявленного злодея, и как тогда вы сможете объясниться перед людьми?

– Что глава Дворца хочет этим сказать? – невозмутимо спросил Юэ Цинъюань.

– На мой взгляд, бессмертному мастеру Шэню стоит на время расположиться во дворце Хуаньхуа, а уж потом, когда истина будет установлена, мы вынесем окончательное решение. Как вы на это смотрите?

Всем было ясно как день подлинное значение этого «расположиться».

Под пышной резиденцией дворца Хуаньхуа находилась подземная Водная тюрьма. Её и без того недоступное расположение дополнялось заколдованным лабиринтом – причём его магическое поле было не чета тому, что защищало границы Дворца в лесу Байлу. Разумеется, эта темница строго охранялась, а оснащению пыточных камер позавидовал бы самый жестокий тиран. Заточения в Водной тюрьме удостаивались лишь наиболее гнусные злодеи из числа совершенствующихся, запятнавшие руки кровью невинных или преступившие иные непреложные законы.

Проще говоря, подземные чертоги дворца Хуаньхуа были для совершенствующихся тем же, что тюрьма – для обычных людей.

Туда помещались совершенствующиеся, которых подозревали в том, что они представляют опасность для мира людей, а также те, кто ожидал совместного суда четырёх школ, на заседании которого им выносился окончательный приговор.

– Вы всё сказали? – холодно усмехнулся Лю Цингэ.