Упав духом, девушка удалилась, однако уже спустя мгновение миледи послала меня убедиться, что ее накормили перед уходом, и вновь позвала к себе, но лишь затем, чтобы вручить Библию и предостеречь от следования распространенным во Франции веяниям, под влиянием которых французы взялись рубить головы своим королям и королевам.

Расстроенно шмыгая носом, бедняжка только и пробормотала в ответ на это:

– Ей-богу, миледи, я ведь и мухи не обижу, не то что короля. И коль уж на то пошло, терпеть не могу французов, да и лягушек тоже.

Однако ее светлость была непреклонна и взяла на службу девушку, не умевшую ни читать, ни писать, дабы хоть как-то компенсировать свое беспокойство из-за того, какое распространение получило образование среди низших слоев населения, и впоследствии, когда умер священник, возглавлявший приход в Хэнбери на момент моего приезда, и епископ назначил на его место преемника, именно вопрос образования стал предметом, относительно которого ее светлость и новый священник никак не могли прийти к согласию. При жизни нашего доброго глухого мистера Маунтфорда не расположенная слушать проповеди миледи взяла себе за правило вставать со своей широкой церковной скамьи, располагавшейся за специальным ограждением прямо напротив аналоя, и громко провозглашать (как раз в тот момент утренней службы, когда надлежало петь гимн): «Мистер Маунтфорд, я не стану беспокоить вас сегодня просьбой о проповеди». После этого мы все со вздохом удовлетворения опускались на колени, чтобы пропеть литанию, поскольку мистер Маунтфорд, хоть и был туговат на ухо, на протяжении всей службы не спускал глаз с миледи, готовый уловить ее малейшее движение. Однако новый священник мистер Грей оказался человеком совсем иного склада и рьяно взялся за исполнение своих обязанностей. Миледи, по мере своих возможностей заботившаяся о благополучии бедных прихожан, частенько превозносила заслуги мистера Грея, называя его благословением для прихода, и он никогда не получал отказа в Хэнбери-Корте, если нуждался в бульоне, вине или саго для какого-нибудь больного бедняка. Но он всерьез вознамерился заняться новым для себя увлечением – образованием, и я заметила, сколь сильно огорчилась миледи в одно из воскресений, заподозрив (правда, я не знаю почему), что мистер Грей намерен упомянуть в своей проповеди воскресную школу, которую собирался открыть. И вот ее светлость поднялась со своего места, хотя не делала ничего подобного на протяжении двух лет после смерти мистера Маунтфорда, и произнесла:

– Мистер Грей, я не стану беспокоить вас сегодня просьбой о проповеди.

Впрочем, ее голос прозвучал не так решительно и твердо, как прежде, и мы опустились на колени, движимые скорее любопытством, нежели облегчением. Мистер Грей прочитал весьма воодушевляющую проповедь о необходимости основать в деревне школу, занятия в которой проходили бы по субботам. Миледи сидела с закрытыми глазами, будто заснула, как могло показаться со стороны, но я совершенно уверена, что она не пропустила ни одного слова священника, хотя ни разу не обмолвилась о проповеди вплоть до следующей субботы. В этот день двое из нас по обыкновению отправились вместе с миледи навестить прикованную к постели женщину, а это довольно далеко от поместья, на самой окраине прихода. Когда мы выходили из ее дома, встретили направлявшегося к ней мистера Грея. На улице стояла невыносимая жара, и он выглядел очень уставшим. Миледи подозвала его и сказала, что подождет, чтобы подвезти до дома. При этом она добавила, что несказанно удивлена его решением предпринять путешествие в такую даль в субботу, ибо после его последней проповеди у нее сложилось впечатление, что он отдает предпочтение иудейской вере. Мистер Грей посмотрел на ее светлость так, словно совершенно не понимал, что она имеет в виду, но правда состояла в том, что, помимо пылких речей в защиту образования и призывов к созданию школ, он продолжал называть воскресенье шабатом на иудейский манер, и посему леди Ладлоу изрекла:

– Шабат – это шабат, то есть суббота. И если бы я пользовалась этим определением священного дня отдохновения, то считалась бы иудейкой, коей на самом деле не являюсь. А воскресенье – это воскресенье, и именно его я считаю священным днем отдохновения, как и положено христианке, ибо смиренно считаю себя таковой.

Поняв наконец намек, содержавшийся в словах ее светлости о дальней поездке в субботний день, мистер Грей улыбнулся, отвесил поклон и заметил, что никто не знает лучше ее светлости, какие именно обязанности отменяют все законы, касающиеся священного дня отдохновения – разного для разных религий. Он также сказал, что должен войти в дом, чтобы почитать старой Бетти Браун, и что не хочет задерживать ее светлость.

– И все же я вас подожду, мистер Грей, – возразила миледи. – Или прокачусь вокруг Оукфилда, чтобы вернуться за вами через час.

Ей, как вы понимаете, совсем не хотелось, чтобы мистер Грей торопился и беспокоился из-за того, что заставляет ее ждать, в то время как ему предстояло утешить старую Бетти и вместе с ней помолиться.

– Чудесный молодой человек, мои дорогие, – произнесла леди Ладлоу, когда мы отъехали от дома. – И все же я попрошу застеклить свое место в церкви.

В тот момент ее слова прозвучали для нас весьма загадочно, однако в следующее воскресенье мы поняли, что она имела в виду. Ее светлость велела снять занавеси, закрывавшие выделенное для семейства Хэнбери место, и приказала установить вместо них стекла высотой в шесть и семь футов. На находившиеся за перегородкой скамьи можно было попасть через дверь со стеклом, которое поднималось и опускалось примерно так же, как в каретах того времени. Обычно стекло было опущено, и мы прекрасно слышали все, о чем говорит со своей кафедры священник, но едва мистер Грей произносил слово «шабат» или высказывался о пользе школ и образования, миледи выходила из своего угла и поднимала стекло настолько резко, что оно звенело и дребезжало на разные лады.

Тут я должна немного подробнее рассказать вам о мистере Грее. Назначение на должность священника в приходе Хэнбери осуществлялось при содействии двух попечителей, одним из которых являлась сама леди Ладлоу. Лорд Ладлоу воспользовался своим правом, чтобы назначить главой прихода мистера Маунтфорда, завоевавшего его расположение своим искусством наездника. Впрочем, мистер Маунтфорд не был плохим священником, какие тогда встречались повсеместно: не пил, хоть и обожал вкусно поесть, как и многие из нас. Узнав о болезни кого-то из прихожан, он непременно посылал ему со своего стола то, что любил сам, хотя зачастую эти блюда были для больных равносильны яду. Он по-доброму относился ко всем, кроме инакомыслящих, которых, объединившись с леди Ладлоу, всеми силами старался изгнать из своего прихода. Но более всего он ненавидел методистов, а все потому, что – так поговаривали в округе – Джон Уэсли^[1] с неодобрением воспринимал его пристрастие к охоте. Но это, должно быть, случилось давно, ибо, когда я с ним познакомилась, он был слишком тучен и тяжел для того, чтобы охотиться. К тому же епископ также не одобрял это занятие, о чем не преминул намекнуть представителям духовенства. Я же считала, что мистеру Маунтфорду совсем не повредила бы хорошая быстрая прогулка: он слишком много ел и мало двигался. Мы, молодые воспитанницы леди Ладлоу, не раз слышали о его ужасных ссорах со слугами, пономарем и писарем. Впрочем, никто из них не держал на него обиды, поскольку он быстро приходил в себя и старался задобрить их небольшими подарками, размер которых, как поговаривали в округе, определялся степенью его вины. К примеру, пономарь, слывший изрядным плутом (кажется, как и все пономари), рассказывал, что богохульство «дьявол тебя побери!» оценивалось священником в шиллинг, в то время как за восклицание «черт!» он давал какие-то жалкие шесть пенсов.

Мистер Маунтфорд был по натуре очень добрым, не мог равнодушно смотреть на чужую боль, горе и страдания и не успокаивался до тех пор, пока ему не удавалось их облегчить, пусть и ненадолго, но в то же время ужасно страшился всякого рода неудобств и, если бы такое было возможно, предпочел бы никогда не видеть чужих болезней и несчастья. И уж конечно, он не испытывал благодарности, когда ему рассказывали о чем-то подобном.

– И что ваша светлость прикажет мне делать? – сказал он как-то леди Ладлоу, когда та попросила его навестить сломавшего ногу бедняка. – Мне не под силу ее вылечить, поскольку я не лекарь, и ухаживать за ним так, как это делает заботливая жена, я не могу. Разве что поговорить с ним, хотя он понимает мои слова не больше, чем я – язык алхимиков. Мой визит лишь поставит его в неловкое положение. Ему придется сидеть в неудобном положении из уважения к моему сану, и в моем присутствии он не посмеет лягаться, сквернословить и бранить жену, чтобы выпустить пар. Я прямо-таки представляю, миледи, с каким облегчением он вздохнет, едва только я повернусь к нему спиной и закончу свою проповедь, которую следовало бы произнести с кафедры в церкви его соседям, ведь, по его мнению, она предназначена для ушей таких грешников, как они. Я сужу других людей по себе и поступаю по отношению к ним так, как хотел бы, чтобы поступали со мной. В этом и состоит суть христианства. Мне пришлось бы весьма не по душе, если бы лорд Ладлоу – но не вы, ваша светлость, – приехал навестить меня во время болезни. Он, без сомнения, оказал бы мне огромную честь, но по такому случаю мне пришлось бы облачиться в чистый ночной колпак, из вежливости притвориться смиренным и терпеливым, не докучать его светлости своими жалобами. Я был бы ему вдвое благодарен, ежели б он прислал мне какой-нибудь дичи или добрый кусок жирного окорока, чтобы я восстановил здоровье и силы и смог по достоинству оценить ту честь, какую оказал мне своим визитом столь высокопоставленный человек. А посему я лучше стану каждый день посылать Джерри Батлеру сытный ужин до тех пор, пока он не окрепнет, и избавлю бедолагу от своего общества и непрошеных советов.

Подобные речи святого отца приводили миледи в замешательство. Но он был назначен на должность его светлостью, и она не могла подвергать сомнению мудрость решений своего покойного супруга. Она знала, что мистер Маунтфорд действительно посылал больным обеды и частенько присовокуплял к ним одну-две гинеи на оплату услуг лекаря. Он был, что называется, пресвитерианином до мозга костей, ненавидел диссентеров^[2] и французов и помыслить не мог, чтобы выпить чаю, не воскликнув при этом: «За церковь и короля! Долой охвостье!»^[3] Более того, однажды он удостоился чести читать проповедь перед самим королем, королевой и двумя принцессами в Уэймуте, и король выразил ему свое одобрение: «Весьма, весьма недурно», – что стало подтверждением его заслуг в глазах ее светлости.

Зимой, когда вечера тянулись бесконечно долго, он каждое воскресенье посещал поместье и читал проповеди нам, девушкам, а потом играл с ее светлостью в пикет, и это помогало хоть немного развеять скуку. В такие дни миледи приглашала его отужинать с ней за столом на возвышении, но поскольку ее вечерняя трапеза неизменно состояла из молока и хлеба, мистер Маунтфорд предпочитал садиться за стол с воспитанницами с шутливой оговоркой, что есть постное в воскресенье, этот освященный церковью день, неприлично и богопротивно. Мы улыбались этой шутке, словно он отпускал ее в первый, а не в двадцатый раз, заранее зная, что ее услышим, ведь святой отец принимался нервно покашливать, словно опасаясь, что ее светлость не оценит его чувство юмора, но, казалось, ни он, ни она уже не помнили, когда идея пошутить насчет предпочтений хозяйки дома впервые пришла ему в голову.

Мистер Маунтфорд скончался скоропостижно и неожиданно, и мы все были несказанно опечалены его уходом. Он оставил небольшой капитал беднякам нашего прихода (у него было свое имение), выразив желание, чтобы эти деньги пошли на организацию ежегодных рождественских обедов – из ростбифа и сливового пудинга, отличный рецепт которого приложил к своему завещанию.