Ислам Ханипаев: Среди людей

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Денис Изотов

© И. Ханипаев, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

ОТ АВТОРА

Я сел писать эту книгу, чтобы разобраться, кто, как и почему делает больно людям, которых любит. И почему именно слова – самое опасное оружие в этом деле.

Подозреваю, что более талантливый автор обошелся бы рассказом на пять страниц. А я делаю то, что могу, с тем, что у меня есть.

Как и герои этой истории.

Я иду на битву с драконом.
Я обязан его победить.
Мне не надо его престола.
Лишь бы голову с плеч отрубить.

ЭПИЗОД 1
ΛΟΓΟΣ | СЛОВО

Смотрю в телефон. Усмехаюсь.

Когда мы покидали Кинешму, инспектор по делам несовершеннолетних Алексей Корчин, лейтенант МВД, написал мне:

– Имей в виду, мы будем за тобой приглядывать. Будь на связи. И лучше тебе залечь на дно.

Когда мы заезжали в этот город, приставленный ко мне госпсихолог из Кинешмы Александра Пална написала:

– Не волнуйся. Я буду за тобой приглядывать. И буду с тобой на связи.

Спустя месяц ни он, ни она не на связи. Вначале мне казалось, что это хорошая новость. Теперь мне так не кажется.

Чуть выше своего предостережения в мессенджере инспектор выслал мне поочередно с десяток аккаунтов ребят, которые в теории мне могли не нравиться и к которым, вполне возможно, у меня имелись недобрые мысли.

Рядом с ватсапом в смартфоне имеется госприложение, тоже мессенджер – для особых детей под присмотром психологов. В чате этого приложения мы иногда переписывались с Александрой Палной, когда было совсем худо и не по времени. И в том чате до обнадеживающего сообщения она отправила мне с десяток картинок с разными необычными оттенками. Она просила выстроить какие-то эмоциональные ассоциации с каждой.

Из десятка хулиганов инспектора я отметил только Бондаря как того, кто мне не очень нравился. И, возможно, потому произошло то, что произошло.

Из десятка картинок психолога я отметил серый цвет как тот, что мне не нравится, потому что не может определиться с тем, на какой он стороне – на светлой или темной.

Инспектор пугал, психолог поддерживала. В одном они сошлись: им было нужно, чтобы я шел на контакт. Ему, чтобы я начал говорить все как есть. Ей, чтобы я начал разговаривать, хотя бы как получается.

Но мне нечего сказать. Все мои усилия уходят на то, чтобы хотя бы думать структурированно. Чтобы думать как человек. Чтобы быть как человек. Чтобы жить среди…

Мама дотрагивается до моего бедра, и я снимаю наушники.

– Даня, передай мне воду, – говорит она и указывает мне на бутылку, лежащую в кармане моей двери. Передаю ей «Святой источник». Мы тормозим на перекрестке. Деревянный крестик, висящий на зеркале, подскакивает, и мама его поправляет.

– …Дорогу к свету отыщет каждый ищущий. Ищущий этот свет! Кто-то из вас спросит, как понять, как же понять…

Мы замечаем с десяток кавказских мужиков, идущих по дороге. Они говорят на русском, но с разными акцентами. Смеются.

– Много их тут. Кавказцев, – говорит мама.

– Нефтевышки. Везде, – объясняю я, хотя она и так это знает.

– Как будто вернулась в молодость. В Пятигорск, – улыбается она. – Необычно.

Кончики ее плохо накрашенных ногтей стучат по рулю, наигрывая незнакомую мне мелодию.

– Доверьтесь сердцу, способному отделить правду… – с надрывом продолжает диктор.

Я собираюсь надеть наушник, но она внезапно останавливает меня вопросом:

– Что слушаешь?

– Песню.

Она отключает радио «Призыв души и сердца». Это хорошо. Но плохо, потому что мне придется говорить.

– Я понимаю, что это песня, – усмехается она осторожно, с едва уловимой тревогой. – А что за?..

– «К небесам».

– Классное название! А кто поет? – максимально неестественно спрашивает она.

«Еще бы», – думаю я. Идеальное название под ее нынешнее состояние. Хорошо, что не «Райские яблоки» Басты.

– Я не… – собираюсь отмазаться, но сразу сдаюсь. Заглядываю в телефон. – Паша Прурок.

– Пру́рок?

– Да, наверное.

Предпринимаю еще одну попытку надеть наушники, но слышу еще один вопрос.

– А о чем она?

Не сразу отвечаю на ее вопрос, пытаясь по взгляду понять, зачем она затеяла этот не нужный никому разговор. Это же просто музыка в моих наушниках. Что тут обсуждать? У всех в наушниках музыка.

Улицу переходит бомж, с усилием проталкивая вперед груженную барахлом тележку. Остановившись, он предъявляет что-то водителю, притормозившему на половине «зебры». Обменявшись оскорблениями, завершает конфликт, демонстрируя средний палец.

Мы трогаемся. Крестик подпрыгивает. Мама его поправляет, нежно, аккуратно, будто успокаивает.

– Прости… – продолжает она, нервно улыбаясь. – Просто ты все время в этих больших… – она показывает свободной рукой воображаемый наушник на своем ухе, – и постоянно слушаешь что-то. Я не против, просто я хочу… Может, и мне понравится?

– Не понравится. Она без смысла. – Хочется добавить «точь-в-точь как и твое радио». – Это русский рэп. Лирика.

На лице мамы разочарование. Не из-за моего вкуса, а из-за моих укусов. Из-за ответов. Еще у нее грусть, боль… Мама – старый, никому не нужный, запыленный, но все еще рабочий телевизор из моего детства. А я – маленький, неприятно щиплющий током проводок, к которому часто приходится прикасаться, но изолировать нельзя. И все это в целом моя попытка упорядочить то, что происходит в моей голове.

Забавно, что я научился это делать: придавать сложному простую, корявую, но понятную метафору еще до того, как мне это предложила Александра Пална, и это очень облегчило мою жизнь. Мама – быстро иссыхающее дерево, а я птичка, которая все еще не приняла, что должна искать себе новый дом.

Мама плавно давит на газ.

– Я прочитала на одном сайте, что один из способов, – она рисует мост, дотрагиваясь до своей груди, а затем до моей, – ну, понять тебя, – послушать твой плейлист. Ты просто постоянно там, внутри, и это твой мир, я понимаю, просто… – продолжает она тараторить с дрожью в голосе, пока я не перебиваю ее:

– Она про свободу, – говорю я, умолчав о том, что сейчас не самое лучшее время меня понимать, затевать ненужные притворные беседы, да и мосты тоже сейчас можно уже не строить. У нас обоих есть более важные проблемы. – И про время тоже там поется.

– Это такие, знаешь, понятия. Большие. Ты можешь объяснить? Помнишь, Александра Пална просила тебя больше идти на контакт. Больше рассказывать. Ты в них хорошо разбираешься. В колледже кому-то может показаться это тоже интересным, и ты расскажешь им. И у тебя будут новые друзья… главное не просто говорить, а создавать…

– Смысловую цепь, – говорю я. – Помню.

«Просто», – говорит она. А я создаю смысловую цепь своим молчанием. Тишина – тоже звук.

– Да. Давай попробуем? Ты просто объясни мне, о чем песня. Как репетиция перед… Без, знаешь, без напряга. Как… как есть. Как будто ты перед ребятами.

Я прокручиваю в голове куплет:

Что ты видишь, ну же, скажи.
Это время куда-то бежит.
Стать большим ты уже не спешишь,
Но назад, увы, нету пути.

– Песня про время. Про то, что оно течет и в какой-то момент ты уже взрослый и жалеешь, что не можешь прокрутить время назад, – строю я ту самую смысловую цепь.

– В ней много смысла, – удивляется мама и даже кивает. Возможно, притворяясь. Скорее всего, притворяясь. Один из мотивирующих секретиков от Александры Палны: «Подбадривайте его, хвалите при любом удобном случае, берите за руку, смотрите в глаза» и прочая фигня.

– Ну, есть так… – отвечаю я как-то скомканно. Лучше ей не знать, что там есть еще про маму, про то, что автор извиняется перед ней за то, что влюблялся в кого попало. А еще она про боль и про смерть, и об этом маме тоже лучше не знать, потому что песня из позитивно возвышенной перейдет в статус жизнеНЕутверждающей. Все, что не про жизнь, сейчас – это красная линия. Она попросит не слушать такое и всякое другое, похожее на это, и вообще остальное тоже лучше не слушать, иначе мы откатимся назад. От желтых к черным капсулам. Из «пока все норм» или «все не очень хорошо» во «все плохо», а еще к терапевтам, к дерьмовым документальным фильмам о том, как много жизни в этой жизни,

которую надо жить, а не проживать.
Иначе прожует и выбросит.
Так молод и красив был.
Ах! Жаль-жаль-жаль…

– Приехали, – говорит мама и смотрит на здание колледжа. Беру с заднего сиденья рюкзак. Она спрашивает игриво:

– Какой сегодня день в колледже?

– Шестой, – отвечаю я.

– На шестой день Бог создал человека. Знаешь? – Она подмигивает, будто у нас с ней есть общий секрет, но у нас мало общего. Есть секреты. Но не общие: самопосебешные.

– Я все еще не понял, зачем ты это делаешь. Эти библейские отсылки. Завтра уже все, дни закончатся. Я проверил. Потом Бог отдыхал вроде.

– Почил. Да. Прости, я больше не буду считать. Просто это важное время. Заканчивается твоя первая неделя. Слава Богу, ты вроде хорошо справляешься. Я так боялась…

Я просто киваю. Киваю, потому что не знаю, что сказать. Потому что не знаю, что в такие моменты говорят нормальные люди. И говорят ли. По-моему, ритмичное, как будто понимающее, кивание – прекрасная реакция для таких случаев. Когда ругает препод, когда мама объясняет таинства мироздания, когда на похоронах рассказывают, каким хорошим человеком был ушедший.

– Мне надо ему что-то передать? – спрашиваю я, и она сразу понимает, о ком идет речь. Мама в целом меня хорошо понимает, но был один день, самый важный день, когда она не поняла. И случилось то, что случилось. Но если бы поняла, то не было бы ни мозгоправов, ни полиции. И вопросов, на которые я не смог правильно ответить про фотографии тех, кто мне не нравится, и про карточки с оттенками.

Александра Пална попросила не винить маму. Что все мы люди и иногда можем не замечать самого важного.

Мама рисует на лице улыбку, как у Моны Лизы. Поправляет крестик, другой крестик – золотой, висящий на цепочке на шее. Зачем-то продолжает носить эту штуку. Хотя винит его во всем. Надеюсь, что винит. Должна винить. Любой нормальный человек в такой ситуации винил бы только его и подарки, даже если это последнее, что от него осталось, не носил бы.