– Нет, – наконец произношу я.

– Ты уверен? – она сомневается. Наверное, у нее есть причины, но я знаю… знаю, что нет. Шерри не узнала меня.

– О чем вы говорили? – требовательно спрашивает сестра, переводя дыхание.

– Ни о чем.

– Ты приехал через час, Оли. Хочешь сказать, что вы молчали все это время?

– Нет, она рассматривала книги. Шерил Рэмси в восторге от библиотеки старика, – скупо усмехнувшись, поясняю я. – Считает меня глуповатым мажором, распродающим наследство деда.

– Ты издеваешься? – Гвен в недоумении сводит брови.

– Нет, – небрежно передергиваю плечами. – Теперь я понимаю, почему Дилан выбрал именно ее.

– Выбрал? Для чего?

– Я не знаю. Это нам и предстоит выяснить.

– Не нам, Оли, – эмоционально возражает Гвен. – Я не хотела участвовать в этом безумии. Даже в клетке этот психопат отравляет нашу жизнь, влияет на все, что мы делаем, говорим и даже думаем. Ты должен его остановить, или мне придется сделать это самой, – ее взгляд задерживается на зажатом в моих пальцах карандаше, а я размышляю о том, что пока не стоит оставлять ключ в тайнике. Гвендолен слишком сильно нервничает. Кто знает, что ей может прийти в голову?

– Что ты делаешь? – с подозрением интересуется Гвен.

– Хочу написать о том дне, когда впервые увидел Дилана, – задумчиво уставившись на чистый лист, провожу длинную прямую линию заточенным грифелем и, подняв голову, смотрю на сестру.

– Зачем, Оли? – в бирюзово-синих глазах Гвен вспыхивает изумление.

– Он напишет об этом. Я знаю. Хочу сравнить наши версии, – поясняю я. Гвендолен открывает рот, словно хочет возразить, но с ее губ не срывается ни слова, лишь судорожных вздох. Сестра качает головой, отступая назад, тяжело опускается на стул, обхватывая себя руками. Взгляд гаснет, с лица исчезают все краски.

– Думаешь, что они чем-то отличаются? – в интонациях заданного вопроса проскальзывает неприкрытая боль. – Ты забыл, что я была рядом с тобой, когда он впервые перешагнул порог нашего дома. Я чуть с ума не сошла. Он был ужасен… и при этом так похож на тебя. А мама… Ты помнишь, в каком она была шоке? После этого все стало еще хуже. Мы думали, что пережили главный кошмар, но Дилан…

– Я помню, Гвен. – Я отодвигаюсь назад, чтобы встать и подойти к ней. Она негромко всхлипывает, стоит мне оказаться рядом и мягко прижать к себе ее голову. – Не надо, не плачь. Я позабочусь обо всех нас, – она кивает, шмыгая носом, дрожит, цепляясь за мой пиджак. Если бы я был смелее, то сказал бы ей. Сказал прямо сейчас, но я – трус, потому что если я признаюсь, то она возненавидит меня, и я потеряю самого близкого и родного человека. Так же, как потерял свою мать и единственную девушку, которую любил.

Дилан каждый день напоминает мне об этом своим присутствием. Моя безумная копия, сумасшедший ублюдок, запятнавший мою жизнь своими стерильными руками. Я хочу, но не могу остановить его. Не потому, что Дилан сильнее или умнее. Меня сдерживает другое: ненавистное чувство вины и страх. Страх, что все узнают, что мы не просто близнецы, мы – соучастники.

Наша первая встреча с Диланом произошла не в тот день, о котором говорила Гвен.

Я увидел его гораздо раньше.

Прежде чем я перейду к главному, наверное, стоит немного рассказать о моей семье, о тех временах, когда мы все еще не подозревали, что живем под одной крышей с серийным убийцей, с монстром, вошедшим в историю наравне с другими кровожадными психопатами. Для нас с Гвен Уолтер был строгим, но неплохим отцом, а для моей матери Элис Хадсон – любящим и заботливым мужем.

Мои родители поженились совсем молодыми. Мама рассказывала, что они познакомились в университете. Уолтер подошел к ней в столовой, подвинув ее подруг, сел рядом. Впоследствии подруги переехали за другой стол, а он остался. Они учились на разных курсах, отец осваивал профессию психолога, а мама собиралась учить детей гуманитарным наукам. Элис с самого рождения жила с престарелой и любящей выпить теткой, не способной контролировать влюбившуюся до безумия двадцатилетнюю девчонку. Элис в двадцать два забеременела, и Уолтер Хадсон, как и полагает порядочному молодому человеку, сделал ей предложение, с радостью принятое моей мамой. Отец происходил из обеспеченной интеллигентной семьи, и его родители имели собственное представление о том, какая жена нужна их сыну. Разумеется, они были категорически против сироты, воспитанной бедной родственницей. Уолтер пошел наперекор их мнению, за что лишился наследства, и до смерти отца не пытался встретиться или наладить общение, а Элис так ни разу и не увидела родителей мужа.

Мое детство прошло в небольшом городке. Мы жили в скромной квартирке, где мама как могла создавала уют. Она, как и мечтала, работала в школе, отец занимал должность консультанта в местной психиатрической клинике. Как молодым специалистам им платили ничтожно мало, и родители перебивались, как умели, но Уолтер никогда не обращался за помощью к своим преуспевающим родителям, а Элис, не привыкшая к богатству, ни на что не жаловалась. Она беззаветно любила мужа, он в свою очередь старался сделать все, чтобы вытащить семью из нищеты. Уолтер брал дополнительные смены, выходил в ночь и в выходные, а если получалось заработать побольше, покупал сладости для меня и красивые безделушки для мамы.

Это было непростое, но счастливое время. Родители почти не ругались, в крохотной квартирке всегда царил идеальный порядок. Отец был помешан на чистоте и раздражался, если замечал, что в доме не убрано. По этой причине у меня почти не было игрушек, к тому же в моей комнате совсем не хватало для них места. Мы были самой обычной семьей со своими трудностями и радостями, пикниками по воскресеньям, запеченной уткой на День благодарения, скромными подарками на Рождество и совместными прогулками в кино или в парк по особенным дням.

Через несколько лет мама снова забеременела, и отец нашел новую работу в крупной клинике. Мы перебрались в Вашингтон, приобрели квартиру попросторнее, и именно в тот период времени я узнал о существовании Клариссы Хадсон, моей бабушки.

Кларисса успела спустить наследство после смерти мужа всего за пару лет вдовства, а когда в ее доме не осталось ничего, что можно было продать, у нее случился первый инсульт, после которого бабушка частично восстановилась, а после повторного последствия оказались гораздо хуже, и обходиться без постоянной помощи она не могла.

Уолтеру пришлось вспомнить о своем сыновьем долге. Он не настаивал, чтобы жена ухаживала за его парализованной матерью, сам ездил к ней. Иногда дважды в день. Утром и вечером. Элис предложила как-то нанять сиделку, но Уолтер сказал, что чувствует свою вину за то, что не успел попрощаться с отцом и не интересовался судьбой матери, когда та осталась одна, и будет правильнее, если он самолично возьмет на себя заботу о ней. К тому же у Уолтера имелось медицинское образование, и он мог ухаживать за матерью лучше, чем самая первоклассная сиделка.

Кларисса Хадсон жила в пригороде, в сорока минутах езды от Вашингтона, в большом, но жутком фамильном доме с кучей комнат, темными коридорами, пропахшими плесенью, заросшим садом и скрипучими въездными воротами. Отец часто брал меня с собой и на несколько часов оставлял с бабушкой наедине, поясняя это тем, что на нее благотворно влияет общение с единственным внуком.

Уолтер закрывал меня в комнате, чтобы я не отлынивал или… не слонялся по дому. Тогда Кларисса Хадсон еще могла сидеть в инвалидном кресле, держать голову, шевелить левой рукой и ею же держать ложку и самостоятельно есть. В комнате не пахло лежачим больным, всегда было чисто и убрано, а бабушка причесана и аккуратно одета. Но для меня, неусидчивого мальчишки, эти часы наедине с седой, высохшей, полубезумной старухой с белесыми глазами и перекошенным ртом, из которого периодически капала слюна на белоснежный нагрудник, казались сущим адом.

Признаться, я дико боялся эту старую женщину, был уверен, что Кларисса не видит и не узнает меня, и пользы от моего присутствия совершенно нет. Я злился на отца, но не осмеливался возразить. Уолтер не был злым или агрессивным человеком, но ни я, ни мама никогда не спорили с ним. Это было невозможно. Отец говорил тихим и ровным голосом, спокойно, убедительно и сдержанно, за исключением тех моментов, когда замечал грязь в доме, неаккуратно разложенные вещи в шкафу или неопрятность в одежде. А еще он не выносил, когда мама делала макияж.

«Грязное лицо – грязные мысли», – любил повторять он.

Ребенком я многое не замечал и не придавал странным фактам особого значения, но потом, после случившейся трагедии, вспомнил, что лицо Клариссы Хадсон во время моих визитов всегда было тщательно накрашено и от этого казалось еще более жутким и отталкивающим.

В тот день, когда я впервые увидел Дилана, отец снова взял меня с собой, чтобы навестить бабушку. Мы обнаружили ее лежащей на полу возле кровати, и отец по-настоящему взбесился. Он кричал на неподвижную беспомощную мать, проклинал и угрожал, что оставит подыхать ее в одиночестве, если она будет пытаться сбежать. Я испугался, потому что не понимал, что так сильно разозлило отца.

Разве могла парализованная старуха убежать или хотя бы уползти из своей комнаты? Отец успокоился быстро, объяснив вспышку ярости беспокойством, что бабушка могла разбить голову, упав с кровати. Потом мы вместе подняли Клариссу и усадили в кресло. Отец проверил ее голову и, убедившись, что она в порядке, заботливо собрал спутавшиеся седые волосы в аккуратную прическу и накормил. Бабушка не реагировала на действия отца, молча жевала свою кашу, глядя сквозь нас мутным потусторонним взглядом. Покончив с ужином, отец ушел посмотреть скрипящие ворота, а мне было велено рассказать бабушке, как мои дела в школе.

В комнате сразу повисла мертвая тишина, прерываемая лишь неровным сиплым дыханием старухи. Я сидел на стуле возле стены и старался не смотреть на нее, разглядывая деревья за окном или рисунки на обоях. Мне было жутко, но ослушаться или выйти из спальни я не мог. Внезапно Кларисса захрипела, привлекая мое внимание, и я чуть не обделался от страха, заметив, что она смотрит прямо на меня. Не сквозь или мимо, а осознанно и ясно. Старуха открыла кривой беззубый рот, накрашенный красной помадой, и замычала, пытаясь что-то сказать. Я застыл, парализованный ужасом, неотрывно глядя в лихорадочно горящие глаза Клариссы Хадсон. Она казалась высохшей ведьмой, насылающей на меня проклятье. Я затрясся от страха, когда старуха вдруг подняла вверх указательный костлявый палец с длинным покрытым алым лаком ногтем, и отчетливо услышал, как из ее горла вырвалось сиплое: «Беги». Я вскочил на ноги, резко двинулся к двери, в панике дернул ручку, и та поддалась. Мне повезло, что отец забыл запереть замок. Так я думал тогда… Повезло.

Выскочив в коридор, бросился к входной двери, но на половине пути замер, услышав странные звуки наверху, похожие на скулеж собаки или какого-то другого животного. Мне пришла в голову мысль, что какой-нибудь уличный пес мог забраться в дом в поисках еды и угодил под рухнувшую полусгнившую мебель. Звук повторился, и страх уступил жалости. Я развернулся и направился в сторону лестницы, поднялся на второй этаж, не подозревая, что одной ногой угодил в ад.

Оказавшись в неосвещенном коридоре, я пошел на звук жалобного поскуливания. В кромешной темноте, шаг за шагом, держась за обшарпанные стены, с которых отлетала штукатурка и сыпалась под ноги, издавая хруст под новыми модными кроссовками. Их купил мне отец в прошлые выходные, а после мы вместе ходили на матч его любимой футбольной команды. Я вспоминал об этом тогда, чтобы не сойти с ума от страха, ледяной петлей сдавившего пересохшее горло.