– Никакой этики. Нашла моралистку! – усмехнулась Вера. – Я-то истину не знаю, если ты имеешь в виду, что я не в курсе, старшего или младшего из Белозерских у меня детишки. Мне достаточно простой ясной правды: они мои. Вот уж этого никто не оспорит.

– Тем более ты уж полгода, как вдова! – елейным тоном пропела Лара, уставившись в небо. – Да и при жизни князь Данзайр был вовсе не злобный Каренин.

Вера бросила в подругу коробком спичек.

– С чего вдруг Каренин злобный? Ты как читала роман, задом наперёд? Он там единственный добрый персонаж, разумный и цельный. Последних обстоятельств уже достаточно, чтобы быть добрым. Как минимум незлым. – Вера вздохнула. – Я искренне скорблю по князю Данзайр, он был моим добрым другом, и погиб глупо, будучи ещё таким молодым.

– А ты стала богата!

– Небедна. Не преувеличивай.

– А ты не преуменьшай! Теперь ты вполне можешь позволить себе не работать, приобрести жильё по соседству, и заняться воспитанием детей.

– С кем я так долго сейчас разговаривала? – притворно сокрушилась Вера. – Всё воспитание детей состоит в научении и дисциплине. Чтобы любить детей не стоит быть с ними круглосуточно, это скорее убивает любовь. Я не могу позволить себе не работать, поскольку когда эти самые дети вырастут, то вдруг они не окажутся настолько же талантливыми и витальными, как сирота Егор, и не сумеют поступить на казённый кошт, так мне надо будет оплачивать их учёбу. А будет уже нечем, поскольку, если внемлю твоим советам, всё просажу на бездельный домик у озера. На еду и тряпки, и прочие необходимости при удовольствии. Кроме того, я не хочу не работать, потому что только в работе тонус. К тому же: для чего мне Бог дал талант, если я им пренебрегу? Это чистой воды эгоизм, заметь. Я не утверждаю лицемерных по сути бахвал: «Ах, я нужна людям! Я спасаю жизни!» Я, если тебе так понятней, опасаюсь гнева Божьего. Если я пренебрегу Его даром, он найдёт, как меня наказать, и наказать жестоко, как показывает весь мой опыт наблюдения за окружающими.

– Верка! Хватит! Надоела! Говоришь, что не моралистка, а сама нудишь и нудишь! Выпьем по рюмочке?

– Мне водки. Я твои убогие бюргерские ликёры терпеть не могу.

– Это ты меня сейчас мещанкой прописала?!

Пришла очередь Лары швырнуть в подругу коробок спичек.

– Я назвала тебя добропорядочной горожанкой! Знаешь что, дорогая, хватит пялиться на лубочные пейзажности и впустую перебирать слова. Пройдёмся, пока Сапожников занят нашими маленькими исчадиями рая. Посидим в каком-нибудь гротто, найдётся же у них водка в конце концов, тут слишком много русских для одних только сливянок, грушёвок, вишнёвок и пива.

– Пиво тоже чаще грушёвое, не обольщайся!

Подруги расхохотались. Поднялись. Обнялись крепко-крепко, особенно обнялись, хотя виделись не слишком редко. Да и Сапожников всё-всё знал, но при нём как-то не говорилось ни о чём таком. И вообще: не говорилось. Да и сегодня разве пустая болтовня, однако же дело в чувстве, а не в словах. Это была вспышка чувства, одного из самых светлых чувств – дружбы. Несказанно одарил Господь того, чей путь освещает дружба.

Вера Игнатьевна и Лариса Алексеевна расположились за столом-валуном в одной из «пещер», традиционном местном ресторанчике. Водка в меню обнаружилась.

– Господи, как хочется костромских груздей!

– Я бы и на владимирские согласилась.

– Ты вернёшься домой?

– Дети очень не хотят уезжать от тётушки Лары, дядюшки Яши и Лялечки, но у меня работа, они привыкли.

– Верка, не ломай комедию! Ты прекрасно поняла. Если бы мне можно было, я бы рванула!

– Грузди и в Швейцарии есть!

– Но не костромские.

– И даже не владимирские!

Помолчали. Лариса Алексеевна разлила из графинчика, не дожидаясь официанта – здесь они не особо докучали, иногда и не дозовёшься.

– Хвалённый европейский сервис! – проворчала Лара.

– Дома ты, помнится, ненавидела, когда «фрачник» маячит надоедой.

– Ничего я не ненавидела. Так, раздражалась разве.

– Я вернусь домой.

Подруги чокнулись и опрокинули.

– Я все шесть лет собираюсь вернуться домой. Я не собиралась уезжать навсегда. Хотела сделать аборт и вернуться. Я же едва стала главой клиники! Но не смогла. Сначала не смогла сделать аборт. Потом после родов не смогла вернуться, потому что как я вернусь с детьми? Подумала: посижу здесь, а потом скажу, что это не их дети. А дети подрастали и становились точными копиями… их обоих. Был жив князь Данзайр, формально это его дети. И он никогда бы не позволил их забрать у меня. Но я же не знаю… – Вера замолчала.

– Чего ты не знаешь?

– Ничего не знаю. Нет, кое-что знаю наверняка: я не хочу, чтобы такие прекрасные люди, как Белозерские, и старший и младший, страдали.

– Отчего же они должны страдать, дубина ты стоеросовая?! И когда ты стала такой чувствительной к чувствам других?! – Лара раздражённо налила ещё по одной.

– Я всегда такой была.

– Чувствительной дубиной?

Вера вздохнула. Кивнула.

– Ты же понимаешь, как нелепа ситуация?

– Как не понять. Они или дети младшего и внуки старшего. Или дети старшего, и, соответственно, брат и сестра младшего.

– Ну вот как раз из-за этого! – гневно выдохнула Вера и выпила рюмку.

– Дура ты, Верка! По сравнению с моей историей, твоя – образец нормы. Мне вот только интересно: как тебе в голову пришло назвать детей Николай и Александра?!

– Как бы мне пришло в голову назвать их иначе?!

– Отец и сын действительно настолько схожи между собой…

– Лара!

– Неужели ты полагаешь, что оба они тебя совершенно забыли?!

– Очень надеюсь на это. Я уехала без объяснения причин и без прощаний. Я предала начинание старшего Белозерского, ибо он подписался на финансирование клиники не в последнюю очередь из-за меня. Я предала младшего Белозерского – всё одно, что щенка пнула. С чего бы им при таких вводных меня помнить?

– Именно потому! – ехидно вставила Лара. – Кто ж за хорошее долго помнит?

– Язва! – бросила Вера подруге. – В любом случае: с глаз долой, из сердца вон – вполне рабочий механизм. К тому же оба они не бездельники, им некогда тосковать о наглой неблагодарной бабе. В течение шести лет ни одной весточки, так что можно с уверенностью сказать: меня забыли.

– Я слышу лёгкую досаду?

– Твоё воображение слышит лёгкую досаду. Ты слишком долго держала дом терпимости, вот и поднабралась дешёвого романизма.

– Всё течёт, всё меняется, кроме твоих сарказма и упрямства.

– В том-то и дело, что ничего не меняется. И не течёт вовсе, а перетекает. В любом случае, хочу я или нет – а я хочу, но ужасно боюсь! – я вынуждена буду в сентябре вернуться домой. Чему я очень рада.

– Что у нас в сентябре?

– Совсем ты тут… счастливая стала! Столетие Бородина. А у меня там и по отцу и по матери дедов и дядьёв полегло немало. И Аликс наверняка пришлёт мне персональное приглашение, поскольку подготовка юбилея грандиозная. Так что поеду. С детьми. Будь, что будет.

– Всё будет хорошо. Если когда-нибудь приедешь в гости, привези мне бочонок груздей и мешок костромской земли.

– Непременно мешок? Тебе пять пудов или семь с полтиной?

– Да, непременно мешок! Нечего смеяться!

– Зачем же тебе мешок?

– Грузди разводить буду! Смешно ей. А вот Николенька с Сашенькой – это не смешно, нет! Это мы, значит, себе индульгенцию выписали. Две! Две индульгенции. Чтобы никто не был обижен! Прям двойню пришлось родить!

Своды гротто переплели хохот Веры и ворчание Лары в причудливую мелодию, напоминавшую одновременно и недавно вошедший в моду американский блюз и старый русский романс.

Глава IX

Вера Игнатьевна ошибалась. «С глаз долой, из сердца вон» – механизм, далеко не всегда работающий безотказно. Даже можно сказать: вовсе непутёвый это механизм. Если любишь.

Безусловно, младший Белозерский был безумно влюблён в Веру Игнатьевну. Испытывал к ней совокупность ярко-окрашенных чувств, как объяснили бы ему начинатели психоанализа, будь у него нужда в разъяснениях. Ещё бы они рассказал ему, что влюблённость является неустойчивым состоянием сознания, что влюблённость есть только фаза и как фаза она всегда конечна. Много бы чего наболтали новоявленные во множестве литераторы от медицины. Хорошими литераторами из этого множества были, что правда, единицы. Но даже самые лучшие из них наверняка бы приплели сюда его детство, лишённое материнской ласки, возвели бы Веру в образ матушки. И тут бы и конец. И скорее всего не младшему Белозерскому, а тому идиоту, что решился бы ему такое брякнуть.

Образ матери для любого мужчины священен. Особенно священен для того, кто матери не знал, ибо она умерла родами. И тут кто-то смеет утверждать, что он желает мать в исключительно мужском смысле?! Ох, что ждёт этот век и век грядущий, если подобная новомодная пакость будет множиться? А она будет множиться! Это отличительное свойство любой пакости – она исключительно стремительно размножается.

Да, Александр Николаевич был исключительно искренне и пылко влюблён. Поскольку испытывал чувства по отношению к Вере не только положительные, но и резко отрицательные. Влюблённость ревнует, сердится, оскорбляется.

Но не любовь.

Любовь всего милосердствует.

Николай Александрович Белозерский любил Веру Игнатьевну Данзайр. Хотя в отличие от сына, ни единого слова не высказал предмету своего чувства. Да и чувство ли это – любовь? Дом – это чувство? Родина – это чувство? Как ни крути, а высказать можешь только «чувство к дому», «чувство к родине», а сам дом и саму родину не выскажешь, не перескажешь. Любовь – не чувство, как не чувство самая кровь, любимая парочка бездарных рифмачей. Разве чувствуешь что-то положительно или же отрицательно ярко окрашенное к своей крови? Большую часть времени человек и не думает о крови. Любовь – константа. Влюблённость – переменная. Сократив влюблённость, получишь решение. Любовь не сократишь. Сократить константу – оксюморон, ибо константа есть величина, значение которой не меняется, в этом она противоположна переменной.

Пока Александр Николаевич сердился и проклинал Веру, безмерно по ней тоскуя, и не понимая, отчего она так поступила с ним, с клиникой, со старым профессором Хохловым, с его отцом, Николаем Александровичем, в конце концов, который, среди прочих, ей доверился. Пока честил её терцинами из Данте, и не спал ночами, не видя выхода (впрочем, ночами он не спал иногда исключительно в связи со своим лекарским ремеслом), пока мучился полным отсутствием денег на поиски негодяйки, отец его ничем не мучился.

Особенно Николай Александрович не мучился отсутствием денег.

Когда Вера Игнатьевна покинула страну (ненадолго, как она полагала), младший Белозерский начинал самостоятельную жизнь, и начинал её туго. У его ровесников уже был самостоятельный опыт, у некоторых довольно жестокий. Он же прежде жил на всём готовом и никогда не задумывался, что денег стоят и булка с маслом, и квартирка, более похожая на ночлежку. Казалось бы, за проживание в подобном хламе доплачивать должны! Ан, нет! Изволь исправно платить за помещение. Но натура у Саши Белозерского была крепкая. Раз решив, он держал свою линию. Злоба на Веру начала проходить, и вместе со злобой удивительным образом стала рассеиваться и тоска по ней, и желание видеть её. Начала смешить её фотография, которую он сперва порвал, затем склеил. А вскоре и вовсе выбросил. Если мужчина не хранит порванную и им же склеенную фотографию женщины – эта женщина для мужчины прошла.

У Николая Александровича же фотография как стояла на каминной полке, так и продолжила стоять. Он бы охотно дополнил полку рядом новых фотокарточек, но сын бывал у отца, а Николай Александрович никоим образом не собирался делиться с ним имеющейся у него полной информацией. Не то, чтобы не хотел ранить или ещё что. Сказать по правде: просто не хотел. Он и сам довольствовался всего лишь информацией (хотя и полной), и не имел ни малейшего желания информацию анализировать. Равно как и делиться ею с кем бы то ни было, включая даже Василия Андреевича.