Это была обстоятельная старая акушерка, персонаж почти анекдотический, со всем набором присказок и словечек. Матрёна Ивановна отыскала Леокадию Филипповну и нарадоваться на неё не могла. Нагрузка увеличилась, соответственно разросся штат. На Леокадию Филипповну можно было положиться. Сама Матрёна Ивановна была главной сестрой милосердия. Она не оставила пост, несмотря на славного пятилетнего сынишку, которого родила, грех сказать, прямо в руки «этого оболтуса» Александра Николаевича Белозерского. Потому что никому другому не доверяла. Несмотря на солидный возраст, родила без осложнений и без страданий, поскольку, видимо, столько их перенесла, что к рождению новой жизни отнеслась деловито, профессионально. Георгий явно страдал больше супруги. Обожал позднего единственного сынишку безмерно! Баловал через край, что Матрёна хоть и не одобряла, но чему втихаря умилялась. Сына назвали Петром. В честь ротного Георгия. Так что жил-был теперь на свете Пётр Георгиевич Буланов, отличный мальчишка. Рождённый женщиной, прежде разуверившейся в любви. От мужчины, прежде разуверившегося в жизни. Крёстным отцом стал, конечно же, Иван Ильич. А вот крёстную мать пришлось поискать. Двух давних подруг, верных товарищей, не было в России. Ни Веры. Ни Ларисы. Дуры, чтоб им!

Вот тогда Леокадия Филипповна и нашлась. И как акушерка. И как отличная крёстная мать мальчишке. Сперва как акушерка, конечно же. Матрёна Ивановна была слишком ответственной, чтобы не расширить штат заранее, ожидая всякого от своей поздней беременности и тем более родов. Принимая у Белозерского торжествующе орущего крепыша Петра, Леокадия Филипповна припечатала:

– Орех, а не ребёнок!

В тот момент Матрёна и решила, что пригласит её в крёстные матери. А от креста на Руси, как известно, не отказываются.

Головка плода упорствовала над входом в малый таз. Крохотный, искорёженный рахитом таз глухонемой малышки, мещанки, православной, двадцати пяти лет, Елены Коперской. Могущей в детстве избежать и рахита, и тифа, кабы лет сто, лучше двести, назад продвинулись в Российской империи дальше того, что «Совет признал наиболее правильным остановиться прежде всего на изъяснённом общем вопросе и затем, в зависимости от принятого по оному заключения, подвергнуть рассмотрению по существу представленный Председателем междуведомственной комиссии проект переустройства врачебно-санитарной части Империи».

Белозерский застонал, будто больно было ему, а не маленькой рахитичной Еленочке (как он, и Леокадия Филипповна ласково называли роженицу). Пока там высочайше учредят тот орган да те органы управления, пока приступят к работе – Империя вымрет. Органам управлять будет некем.

К тому же этот чудовищный бюрократический язык! Белозерский даже слегка зарычал. Теперь-то он понимал, отчего временами так ярился старый добрый профессор Хохлов, получая всяческие предписания от вышестоящих инстанций. Хан Едигей Василию Дмитриевичу куда как яснее писал, хотя тому уж больше четырёх сотен лет! «А опять бы еси так не делал, и ты бы своих бояр стареиших събрал и многых старцев земскых, думал бы еси с ними добрую думу…» Простые смыслы, не укутанные в сложные языковые оболочки. Без сперанских^[4] завитушек, когда необходим переводчик с канцелярита на русский.

У Еленочки неэффективные родовые боли приняли судорожный характер. Впрыснули подкожно морфий. Дали хлороформ.

– Бедное дитя, бедное дитя! – бормотал доктор Белозерский, сам-то ненамного старше Еленочки.

Леокадия Филипповна погладила доктора Белозерского по голове.

На полтора пальца ниже пупковой линии роженицы ясно обозначилось Bandl'евское кольцо^[5]. Пульс и температура роженицы – в пределах нормы. Положение головки плода изменилось весьма мало: она была подвижна, оба родничка легко определялись; стреловидный шов менял положение, находясь то в косом, то в поперечном размере таза; на самой головке определялась значительная родовая опухоль. Маточный зев достиг величины едва трёх поперечных пальцев.

Внутреннее акушерское исследование Александр Николаевич проводил быстро и чётко, вызывая уважение Леокадии Филипповны (для которой он всё ещё был молод, хотя Матрёна Ивановна пела ему дифирамбы), и восхищение юных студентов и полулекарей. Он понимал, что должен допустить их к осмотру, иначе не обучить: акушерство – ремесло на кончиках пальцев, искусство тактильное. Но до того жалко ему было глухонемую Еленочку, пусть и одурманенную морфием и хлороформом, что он – по собственному определению: преступно пренебрёг ипостасью педагога. Посему спрашивать их о тактике не имеет права (дважды пренебрёг, дважды преступен!).

Александр Николаевич мерно и негромко, но чётко, протараторил «пастве», собравшейся в смотровой:

– Родовая деятельность безуспешна, усиливается опасность как для плода, так и для матери. Силами природы роды окончиться не могут. Придерживаться выжидательного метода далее преступно.

Вот засело! Во всём преступен. В том, что не в силах никакой энергией проломить стену бесконечных пустопорожних речей и прочих гримас бюрократии. В том, что не допустил студентов и полулекарей осмотреть Еленочку. В том, что Еленочка рахитична и глухонема.

Возьмите себя в руки, доктор Белозерский! Не то вы начинаете напоминать одну вашу давнюю подругу, сестру милосердия, которая всё страдала и страдала по всему человечеству, а потом взяла, да и морфием стала свои морально-нравственные страдания облегчать, дура стоеросовая!

Александр Николаевич сердито оглядел аудиторию. Ни дать ни взять, как некогда оглядывал профессор Хохлов. Так вот оно что! Все сердиты бессилием перед несправедливостью и несовершенством! И самые сильные сердиты. Видимо, такие как Рейн и Отт вынуждены были стать сильнейшими. Сильнейшие – это такие, что дело делают, зная, что усилия их сизифовы, что катить и катить камень наверх – лишь затем, дабы созерцать, как он снова и снова скатывается вниз прямо на головы тех, кто полон чаяний и надежд. Не оттого ли сильнейшие снова и снова берутся за камень? Вот и он снова возьмётся! И ему быть сильнейшим!

Это был всё тот же Саша Белозерский. Ничего-то в его душе за шесть лет не изменилось. А взросление и мастерство – это и хорошо-то только когда душа всё так же небезразлична и энергична.

– Показано одно из двух: или кесарское сечение или симфизиотомия. Имея в виду меньший риск при симфизиотомии, к производству её и приступим. Прошу в операционную, господа! – резюмировал Александр Николаевич со всей решимостью и даже где-то с особой хирургически зрелой радостью. Не той, что возникает поначалу от того, как ловко умеешь управляться инструментом с тканями. А той, что отточена, что никогда не применяется прежде необходимости, но уж в случае, что называется, достать меч из ножен – используется без малейших колебаний, умело – и потому смело.

Ассистировать пригласил молодую женщину, недавно сдавшую полулекарский экзамен. Студенты и прочие полулекари были приглашены наблюдать. Доктор Белозерский пояснял действия:

– Разрез над лонным сочленением в четыре сантиметра длиною; рассечены кожа и подкожная клетчатка, кровотечение умеренное. Лонное сочленение рассечено снаружи вглубь, проникая осторожно скальпелем, при чём лонные кости разошлись в начале сантиметра на два…

Одного из студентов покинуло сознание, и тело его безвольно осело, не произведя, впрочем, большого шуму и тем более переполоха среди персонала. Марина Андреевна Бельцева, студентка Санкт-Петербургского женского медицинского института, успешно сдавшая полулекарский экзамен и бывшая нынче первым ассистентом Александра Николаевича, глазом не повела.

Доктор Белозерский наложил щипцы на головку плода, после чего с немалым трудом провёл её через тазовое кольцо. Он извлёк младенца, передал его Леокадии Филипповне и кивнул Марине Андреевне, чтобы она шла с нею.

– Максимальное расхождение лонных костей, как вы могли наблюдать, господа студенты и полулекари, составило около пяти сантиметров.

Александр Николаевич проводил «урок» холодно, хотя сам после произведённой родовспомогательной операции был изрядно разгорячён. Ему приходилось имитировать тракции без помощи измождённой крошечной роженицы, бывшей в глубоком наркозе. И без помощи дитя, которое не так уж и рвалось к жизни. Новорождённый появился на свет в состоянии глубокой асфиксии.

– Вы можете выбрать: наблюдать вам оживление новорождённого или продолжить следить за ходом акушерской операции.

Студенты и полулекари разделились. Пришедший в себя студент решил, что младенцы – это не так мучительно, и присоединился к товарищам у столика, где Марина Андреевна с привычной ловкостью проделала ряд соответствующих манипуляций, и младенец задышал.

Александр Николаевич соединил симфиз самостоятельным костным швом (именно так учил его Отт), для чего прежде просверлил сквозь всю толщу лонных костей отверстия, необходимые для проведения крепкой шёлковой лигатуры. Ушив последовательно всё, что подлежало восстановлению анатомической целостности, доктор Белозерский объяснил присутствующим студентам и полулекарям, что в иных случаях наложения лигатуры недостаточно, и не всегда возможно оную наложить. В таких случаях для иммобилизации костей таза необходимо применять сдавливающий аппарат профессора Дмитрия Оскаровича Отта.

После этого он и отправился на очередное заседание междуведомственной комиссии, с которого так не по взрослому сбежал. Но переживал он совершенно напрасно. При Еленочке неотлучно была Марина Андреевна. Новорождённая девочка уже хорошо брала грудь в её умелых руках. Еленочка была так счастлива стать матерью, что не чувствовала ни боли, ни страха. Только матушку её Леокадия Филипповна выгнала из палаты. Больно много слёз. Как есть водопад! Это сейчас совершенно ни к чему.

И хотя заживать лонное сочленение будет долго, и придётся Елене Коперской – православной, мещанке, двадцати пяти лет от роду, – вовсе не легко, Белозерский снова и снова понимал гораздо глубже, нежели прежде зачем он стал врачом, отчего именно акушером-гинекологом. А впоследствии и главой клиники. И почему именно он включён в междуведомственную комиссию.

Чтобы матери и дети не умирали.

Глава III

Стеша долгие годы прятала свою историю в себе. Отнюдь не по причине психологических неувязок с внутренним «Я». Большинству людей эдакая сложность вовсе не с руки. Просто не с кем было разделить. Не попадался тот надёжный и располагающий к себе человек, с которым можно было бы вот так, без обиняков, за стаканом вина с котлеткой, поделиться грузом печалей, страхов и чаяний, кои любой из нас (хотел бы он того или нет) имеет при себе в избытке. Внутреннее ожидание накапливалось со временем, рисуя картину ужимок сострадания, слёз понимания и объятий поддержки.

Наш внутренний мир богат. Реальность – бедна. И как следствие: скупа до безбожности. Стеша не верила Богу. Может быть когда-то в детстве она верила в Него, но Бог постарался и убедил Стешу, что верить она может хозяйке публичного дома, случайным встречным, кому угодно, а Богу верить не имеет смысла. Да и какой с Него спрос: Он ничего лично Стеше не обещал.

Что толкнуло к неожиданному откровению? Переполненная пресловутой последней каплей чаша? Общая Отчизна? Что знакомство длиною не более двенадцати часов странным образом успело обрасти приязнью и инстинктивным доверием? Кто вообще толкает нас туда или сюда? Бог? Ничего не обещает, но что-то всё-таки делает? Таков Его промысел? В чём же прибыток для Него от такого ремесла? Нерадивый на нерадивом сидит и нерадивым погоняет – что вообще может дельного выйти?!

Настя слушала молча, не перебивала, не ахала. Подливала вина. Курила. Ни словом, ни жестом не подтверждая ожидаемую готовность пожалеть, разделить, ободрить. Когда, наконец, Стеша выговорилась и побледневшее лицо её замерло, Настя встала и подошла к окну.

– Забавно! – сказала она, вглядываясь в темноту. – Забавно, что кроме сплошной кирпичной стены ничегошеньки не видно, даже кусочек неба не рассмотреть, как ни вывернись, а человек всё равно идёт и глядит на глухую стену, словно и в ней есть какая-то надежда.

Настя открыла окно, в комнату потянуло морозным воздухом. И хотя он пах отбросами и мочой – запахами бедноты в большом богатом городе, – всё-таки это был морозный декабрьский воздух, он бодрил.

– Здесь холод совсем не такой. Немного похоже на Петербург. Но больше на Одессу – так же безысходно промозгло и тошно в декабре. Я московскую зиму люблю. Или ещё дальше на восток: Кострома, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Казань – обожаю! – Настя нахмурилась. – Обожала.