Я лег. Виолетта встала на колени между моих ног, сжала член, яйца, потянулась к моему лицу, проведя сосками по телу, я задрожал. Виолетта поцеловала меня в шею, вернулась вниз и обхватила член губами. Стало тесно и влажно. Эрекция была такой сильной, будто головка сейчас лопнет. Виолетта оторвалась и попросила:

– Постони.

Правую руку она завела себе между ног.

– Чё?

– Постони. М-м-м-м, а-а-а-ах.

От ее стона я чуть не кончил. Виолетта крепко сжимала член у самого основания.

– Стони.

Я застонал еле-еле, лишь бы пацаны не услышали. Виолетта приказала:

– Громче.

Я застонал. Мне начинало нравиться стонать. Виолетта неизвестно откуда достала презерватив, вскрыла его зубами и ртом надела на член. Потом села сверху, прижав мои руки к кровати за головой. Ее грудь была над моим лицом, я потянулся губами и взял сосок в рот. Виолетта застонала. Я воодушевился и стал ласкать ее грудь с большим энтузиазмом. Виолетта медленно двигалась на мне, в ней было узко, я балансировал на грани. Вдруг она положила мои руки себе на бедра. Почувствовав опору, уяснив моторику, я сжал бедра и стал двигаться быстро-быстро, как кролик, не выпуская розового соска изо рта.

– Трахай меня! Еби! Еби!

От этого «еби» я кончил. Судорога прошла по всему телу. Виолетта доскакивала, член обмяк, она легла рядом и осторожно сняла презерватив, завязав его узлом. Потом помахала им в воздухе, как елочной игрушкой.

– Смотри, как много!

– Много?

– Очень много! Ты молодец.

Виолетта чмокнула меня в щеку, встала и намотала полотенце:

– Я в душ. Одевайся. И зови следующего.

Я потеребил член и зачем-то понюхал пальцы. Когда до меня дошли ее слова, я сел:

– Какого следующего?

– Меня на пятерых сняли. Еще четверо.

Виолетта объясняла мне это, как придурку. Я кивнул. Она ушла. Я быстро оделся, вышел в комнату и сел за стол. Пацаны слегка окосели. Дюс разлил по фужерам для лимонада коньяк. Его лицо преисполнилось пьяной торжественностью.

– За потерю девственности рядовой Селуков награждается званием «ебарь-террорист» и фужером коньяка! Ура!

Олег улыбался. Все встали. Я принял фужер и зашарашил его до дна, разбив об пол. Олег посмотрел на осколки:

– Потом приберешь.

Я кивнул, сел за стол, без спроса взял пачку «Парламента» Олега и закурил. Я не хотел курить, от сигареты быстро пьянеешь, но тут мне надо было что-нибудь сделать, хоть что-нибудь.

Из душа вернулась Виолетта.

– Кто со мной?

Дюс пошутил:

– Кто в тебя!

Миша и Лёша переглянулись:

– А можно мы тебя в два смычка?

Виолетта посмотрела на них с интересом:

– Братья? Только не в анал.

– Без бэ, по классике.

Миша и Лёша встали. Дюс взвился:

– Не-не, вы ее щас заебете, она потом усталая будет! Я пойду.

Миша с Лёшей уперлись, Виолетта рассеянно улыбалась. Разрулил Олег:

– Пусть Дюс идет. А то нажрется, хоть самого еби.

Дюс завис, то ли обижаться, то ли нет, плюнул и увел Виолетту в комнату. У двери она оглянулась и посмотрела на меня. Может, мне показалось, что она оглянулась и посмотрела на меня, но в ту минуту я был уверен, что она оглянулась и посмотрела на меня. Зачем она оглянулась и посмотрела на меня? Олег заметил мое непраздничное состояние, наклонился и шепнул:

– Влюбился?

Я выпрямился, как от кнута, ничего не ответил, но лицо ответило.

Олег собрал в кулек бутылку водки, колу, пачку «Парламента» и сунул мне.

– Иди погуляй, бухни с кем-нибудь, расскажи, какая она охуенная.

– Да не, я не из-за этого…

Олег повернулся к Мише с Лёшей:

– Пацаны, влюблялись в первых проституток?

Миша с Лёшей расплылись в ностальгических улыбках. Ответил Лёша:

– Конечно. Мы ж не звери.

И подмигнул мне. Я схватил пакет и пулей вылетел из квартиры. Они ее там… А она… Зачем она оглянулась и посмотрела? Это ведь было. Зачем?

Чувства к Виолетте окончательно пройдут на свадьбе, где я буду танцевать и целоваться с Ниной Голубковой – красивой восемнадцатилетней девушкой с дредами. Помню круглую маленькую попу и как она лезла промежностью на мою ногу, как бы садясь на нее, ёрзая. И еще очень длинный нежный сильный язык. Когда она засунула его мне в рот, я даже испугался. Не язык, а маленькая мускулистая змея. Ближе к ночи мы танцевали медляк, Нина отстранилась и спросила:

– Пососешь мой язык?

Мы были пьяны. Я кивнул. Нина приблизилась и высунула язык, посередине был пирсинг. Я обхватил язык губами и стал сосать. Сейчас я бы сравнил это с сосанием члена, а тогда я ни о чем таком не думал, просто наслаждался. Да и так ли уж важно, что ты сосешь – клитор или член? Особенно если вспомнить, что член – это выросший клитор, а клитор – невыросший член.

Во рту друг у друга мы с Ниной оказались не сразу. Сначала я пришел четвертого сентября на пятак возле «Агата» в классическом сером костюме. Я купил его на Центральном рынке. Помню картонку под ногами и хорошенькую продавщицу, подступившую ко мне вплотную, чтобы вдеть ремень.

Было девять утра. Я стоял на пороге необыкновенного. Залитый солнцем асфальт, прозрачное небо, легкий ветерок только усиливали мое чувство, представляясь декорациями, внутри которых разыграется крутой фильм. Я сел на лавку и закурил. Когда мама узнала, что я курю, она понюхала рукава олимпийки – сначала левый, потом правый, тут же прибежала в комнату, где я слушал «Наутилус Помпилиус», прижавшись ухом к единственной колонке магнитофона, и сразу начала меня щипать и шипеть:

– Куришь, куришь, куришь?!

Я сел, зафиксировал ее руки и спросил:

– А чё такого?

Щипки и шипение были такими страстными, будто она хотела компенсировать ими свой педагогический провал длиною в четыре года.

Вырвавшись, мама убежала к отцу. До меня долетело:

– Он курит! Курит! Поговори с ним!

Она выкрикивала это так, словно я ем детей.

Отец позвал:

– Паша, иди сюда!

Я пришел в комнату. Мать стояла у окна с некрасивым лицом. Отец лежал, по телевизору играл «Спартак». Цымбаларь подавал угловой. Отец дождался окончания стандарта и посмотрел на меня:

– Куришь?

Я спокойно ответил:

– Курю.

Отец спокойно подытожил:

– Кури. Только мои не таскай.

Я ушел в комнату, включил Бутусова и лег на колонку. Мать громко выговаривала отцу, тот односложно отбивался. Я положил подушку на свободное ухо и погрузился в песню. «Падал теплый снег, она сняла пальто».

Все детство мама читала мне перед сном книжки: «Эмиля из Лённеберги», «Винни-Пуха», «Мифы Древней Греции», детскую «Библию», ее подарила мне бабушка, с возрастом ставшая в меру религиозной. Я это к тому, что моя мама делала все, чтобы я был счастлив и вырос хорошим человеком. Просто первое, что делает «Е» класс, это отбирает родителей. Дело не только в установке не признавать над собой никакой власти, кроме воровской, в моем случае – пацанской, но и в пубертате, потребности бунтовать, которая как бы оформлялась «понятиями». К седьмому классу родители уже не были для меня авторитетными фигурами, как и государство, еще один источник авторитета. Я слушал, кивал, но поступал по-своему. Родители же, живя в смутное непонятное время, попросту не знали, как этот авторитет вернуть. Да и задумывались они об этом редко, если задумывались, я ведь не шел прямо против них, скорее, перенес свою жизнь на улицу, а дома делал вид. Но чем старше я становился, тем хуже я делал вид, превращаясь дома в того, кем я был на улице. Уличное амплуа пожирало домашнее. Как-то мы с отцом паяли блесны, я загибал крючок плоскогубцами и сломал его. Изо рта вылетело:

– Петушара, сука конченый!

Отец внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь?

В другой раз я варил пельмени, и они прилипли ко дну. Я был красноречив:

– Пидарасы ебаные, блядь!

И тут же застыл. Ощутил, что я на кухне не один. Повернулся. На меня смотрела обомлевшая мама.

Перед разоблачением с сигаретами у меня в олимпийке нашли колоду карт. Мама хотела постирать.

– Не знала, что ты в карты играешь.

– Банчок забиваем иногда.

– Кого?

– Ну, банк. «Очко». Круг-стук. Да это наше, подростковое.

В комнату заглянул отец:

– Это не подростковое, это блатное.

Мне стало приятно, будто меня назвали блатным.

– Ну, блатное. А что такого?

– Ты в блатные метишь?

Отец наливался грозой. Тогда-то я и выдал им новость:

– Пап, мам, меня на кладбище позвали работать на лето. Зарплата пятнадцать тысяч. Это с Олегом Воронцовым, он там бригадир, под присмотром. Отпустите?

Дальше вы знаете.

Куда бы я ни шел, я всегда прихожу на десять минут раньше, мне так спокойнее. Ну, кроме тех случаев, когда я опаздываю. Пацаны постоянно опаздывали. Я просидел на лавке минут двадцать, курил одну за другой и убирал пылинки с пиджака, нервничал. Наконец из подъезда вышел Олег, мама Олега и Иван Петрович. Потом подошли все остальные. Таня, невеста Олега, жила в пятиэтажке за аптекой. К десяти утра там собралось человек, наверное, сто. Перед свадьбой я подстригся – обрил голову наголо. В парикмахерские тогда было не принято ходить, это казалось излишеством. Поэтому меня брила Лена папиным станком «Джиллет». Я сидел на табуретке на кухне у нее дома, а Лена ходила вокруг меня и чиркала бритвой по голове, как птичка лапкой. Она очень боялась меня порезать и, конечно, постоянно резала. До этого она сбрила волосы машинкой без насадки, поэтому бритье казалось делом легким. Посередине операции Лена расплакалась, схватила салфетку и стала нежно стирать кровь с моей головы.

– Паша, прости, прости!

– Лена, все ништяк, мне не больно.

– Столько крови…

– А ты ее размазывай, как шампунь, и брей!

– Не могу!

– Брей! Чё я, как урод, что ли?!

– Не могу!

– Брей!

Лена открыла холодильник, достала бутылку коньяка, отхлебнула и дала мне. Коньяк был отцовский, «Командирский». Я не возражал. Я получал удовольствие от того, что Лена так за меня переживала. Да, она с встречалась с Цаплиным, но мы все равно были друзьями. Самыми лучшими друзьями. Нет, есть еще Аня Дягилева. Мы с ней подружились, когда ей было семь, а мне девять. Гоняли на велосипедах, играли в «сифу» на стройке, вскрывали на Каме солитерного окуня железнодорожным «костылем», жгли шины. Короче, делали всё, что полагалось тогда делать детям. Аня была очаровательной пацанкой. Грубая энергичная красота. Вылитая Риз Уизерспун из фильма «Дикая». Тогда она работала на конюшне возле «Северного». Ей лошади очень нравились. Помню, говорила, лошади не то, что люди, – ерунду всякую не несут. А еще она мне по секрету рассказала, что, когда на лошади без седла ездит, возбуждается. До сих пор иногда представляю ее голой на лошади без седла. Не такая уж она и пацанка, если вдуматься.

С помощью коньяка, слёз и моих уговоров Лена меня добрила. Я протер голову одеколоном и заорал. Лена вздрогнула и начала толкать меня в плечо:

– Все, уходи, я от тебя устала!

– А коньяк?

– Допей с кем-нибудь.

– А отец?

– Он в командировке, через месяц приедет, не вспомнит.