Натан Девер: Искусственные связи

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025

Посвящается Хайдеггеру, Генсбуру, а также Анаэль. И всем душам, чувствительным к обаянию небытия

Ищу другую жизнь и грезы наяву,
Мира́жи во плоти, подобия без фикций,
Хочу, чтоб тени мне открыли вдруг глаза
И новый мир затмил наш старый мир собой.
Там мы – враги? друзья? – не встретившись ни разу,
Все будем сплетены, но на другой манер.
Нам предстоит стереть наличье всех вещей,
Вселенную создать, воздушней наслажденья,
Где поплывем мы сквозь изображений сеть.
И сублимируем людские две пучины,
Два тягостных бича – молчанье и хандру, —
Погонщики надежд, две половины бездны.
Мир потому гнетет, что не умеет быть.
Все в нем – как черновик ненужного страданья.
Кругом чего-то нет, и это не восполнить.
Здесь нечего желать: нам нужно то, что вне.
Тогда поднимемся навстречу той заре,
Прекрасной от грядущих вознесений.
Я жду, что человек гармонию найдет,
Что выберемся мы из-под ярма рожденья.
Нас в небо унесет поток бесплотных волн,
И там, между времен, мы, плавая в эфире,
В слепящих отблесках исчезнувших вещей,
Простимся с телом – и задышим наконец.
Возвысим в уголок забившуюся душу.
В саду грядущего уж зреет высший плод:
Век, что исполнит все вчерашние мечты,
Рай, зародившийся в тени небытия.
И я вам не клянусь, я прямо утверждаю:
Мы выстроим его, тот новый мир людей.
Есть кредо, есть девиз, которого ждет мир,
Простая мысль, на свет готовая пробиться,
Так чист этот посыл, что может и обжечь.
Оставлю его тут, угасший, безголосый:
«Мы вместе можем жить, но лишь когда мы порознь.
Лишь порознь вместе мы; а вместе – только врозь».

Пользовательское соглашение «Антимира»

7 ноября 2022 года в Сети появился новый профиль под именем «Жюльен Либера – 2». Как нетрудно догадаться, это событие было встречено полным и всеобщим безразличием. Но Жюльен Либера не терял времени. Первая запись на стене явила миру снимок экрана: черный прямоугольник с текстом. Скупые фразы, фиолетовые буквы. Завтра, гласил текст, автор в прямом эфире совершит «символический жест». Сомневаясь, что такое заявление способно кого-то привлечь, он дописал, что каждый, кто подключится к трансляции, «запомнит это на всю жизнь». Затем нужно было разослать ссылку знакомым, а когда список друзей кончился – случайным аккаунтам. Вдобавок платная услуга предлагала быстро увеличить охват страницы, что было первейшей необходимостью, а потому Жюльен пустил на это остатки своих средств.

Сарафанное радио и платное продвижение дали плоды. К полуночи под его объявлением уже стояли сотни лайков. Вот только восприняли ли его всерьез? Впрочем, это не имело значения. Разумеется, издевательские комментарии, высмеивающие пафосный псевдозагадочный тон его заявления, сыпались лавиной, – но лучшей рекламы и быть не может. Шутники слетались на его страницу как мухи. И, сами того не желая, освещали ее. В конце концов, вся их язвительная ирония – лишь банальный способ скрыть любопытство, сомнения, желание подглядеть хоть одним глазком: а вдруг у этого незнакомца и правда что-то есть за пазухой? Вдруг он и правда готовит нечто грандиозное? И вот уже запахло интригой. А если кто и насмехался, то больше для очистки совести. Словом, все происходило ровно так, как Жюльен себе и представлял. Готово: дальше шестеренки закрутятся сами. Нужно только молчать и до самого начала уйти в «режим полета». Преисполненный решимости, он выключил телефон и пошел спать.

Трансляция началась с задержкой в пару минут. Камера смотрит куда-то вбок. Сперва показались ноздри Жюльена – два кратера со множеством разрозненных волосков, – потом лоб в пикселях, мутное ухо, пара растрепанных прядей, подбородок в профиль. Телефон дергался слишком быстро, изображение смазывалось. Наконец Жюльен поставил его как следует и не спеша выровнял кадр. Теперь был виден весь его торс. Он стоял неподвижно, вперив в камеру взгляд, так что видео стало походить на фотографию. Внизу экрана сменяли друг друга комментарии. Хейтеры изощрялись в остроумии: «чё чел застыл? истукан какой-то, жуть!», «это что за хлебало пьяного телепузика? лол». И в чем-то они были правы. Выглядел он странно: не понять, что за выражение на лице. Чем-то он напоминал «изысканный труп» – рисунок, который дорисовывают по очереди, не глядя, или скульптуру, слепленную в несколько рук, причем небрежных и жестоких. Которые вдобавок мешают друг другу, пытаясь воплотить разных людей, и постоянно спорят. Как будто эти руки делали наброски Жюльена, которого каждый хотел видеть по-своему, перечеркивая зарисовки соперников, возвращались к началу и в конце концов породили общими усилиями этот жуткий слоеный пирог. Лицо Жюльена не было уродливым: оно казалось невозможным. Как если соединить в одно физиономии идеального зятя и человека отчаявшегося. Лицо поверх рожи, рожа поверх лица – будто они вели тщетную войну на истощение, копируя друг друга.

Он долго простоял не шевелясь. Молча пронзая камеру взглядом и рассказывая так свою жизнь. Казалось, он пытается выпустить наружу ту самую рожу, одновременно обнажив лицо и примирив их наконец. Зрители стали проявлять нетерпение: «Пфф и в чем прикол?!», «Чё этот болван делать будет?», «а прикиньте чуваки, он щас с собой покончит хаха», «мля он нас взглядом облучает? да у него ядерный могильник вместо мозгов». Некоторые даже стали отключаться: «таких чудил с кликбейтней и тупыми объявами пол интернета. с меня хватит. пока придурки».

Зато Жюльен пребывал в полном покое, почти умиротворении. Он не спеша взобрался на стол, открыл окно и встал на край. Зрители разделились. «Черт надо звонить спасателям срочно!!», «Чел не делай этого плиз» – кричали одни, тогда как другие ликовали: «он решил, что он голубь из Телепузиков», «ну и псих, у него видать белочка», «давай придурок покажи как летать умеешь!».

Снаружи шел дождь, а голова у Жюльена совсем не кружилась. С молочного неба валился тяжелый серый свет. Ливень был сильный. Он чертил вертикальные полосы, скрепляя тучи с землей гарпунами, которые, пролетев сквозь дневной свет, входили в пустоту. Трудно было вообразить, что эти линии несут в себе воду. Бульвар внизу был широкий, машины ехали между рядами каштанов. Жюльен взял телефон в руку. В широко распахнутых глазах читался непоколебимый и глубокий покой. Оставалось лишь воссоединиться с ним. Дождь полил сильнее, и он стал падать вместе с водой. В этот миг Жюльен не кончал жизнь; он был каплей, летящей среди прочих.

Так, значит, лил дождь – и жизнь проливается так же. Сдаваясь, даже не начавшись. Она летит вниз по тупиковой траектории, и полет от нее не зависит. Стартовав ниоткуда, она кончает ровно в той же точке, правда, растеряв по пути высоту. Влекомая собственной тяжестью, она – лишь упрямое ускорение навстречу пустоте. Хуже всего, что она не может выбрать предстоящий путь: все расписано заранее, приходится вверять себя ветру, окружающей среде и враждебным силам. Капля падает прямо, ни на миг не отклоняясь от своей линии, не решаясь ни станцевать по пути, ни сбежать, ни освободиться. Она все меньше, все ниже, но так и не свернет в сторону. Время идет, поражение близко. И тут ориентиры пропадают вовсе, все вверх дном.

Земля приближалась, и комментарии к видео множились. Оскорбления исчезли, их полностью вытеснили возгласы ужаса. «Блин нельзя же сидеть сложа руки», «спасите его кто-нибуть!», «бедняга», «боже вот жесть». Все эти короткие глупые реплики никак не вернут его обратно в окно. Они писались напрасно, сопровождая в полете Жюльена и застилая собой асфальт, о который вот-вот разобьется его тело. Еще миг, и голове конец. Она разлетится под черно-белым небом. Лениво, как мягкий сыр, вытечет мозг. Лужа крови расползется вокруг исковерканного тела кривоватым ореолом. Между автосервисом «Ситроена» и центром имени Раймона Дево, среди голубей, помета и раздавленных бычков он предаст себя смерти Христа, нелепой и возвышенной, в безвестности и славе.

Это не первый случай, когда кто-то совершает самоубийство во время прямой трансляции в соцсетях. Честно говоря, в интернете вообще ничего первым не сделаешь. Все уже кто-то пробовал до нас. Так что выход из окна на камеру, на момент версии Жюльена, успел стать самостоятельным жанром со своими законами и общими местами. На различных интернет-платформах скопилось немало таких примеров. Каждый раз платформы задним числом закрывают доступ к видео, чтобы не шокировать чувствительных пользователей.

Таким образом, жест Жюльена не отличался особой оригинальностью. В ближайшие дни в газетах напишут, что молодой преподаватель фортепиано покончил с собой на глазах у сотни ошеломленных зрителей. Его бывший работодатель, Институт музыки на дому, почтит в официальном сообщении память проработавшего у них почти семь лет приятного юноши, исполненного прекрасных качеств, всегда увлеченного своим делом, хотя и загадочным образом исчезнувшего в последние месяцы. Обе записи соберут в социальных сетях грустные смайлики от опечаленных читателей. На телевидении новостные редакторы посчитают это происшествие симптомом сгущающегося нигилизма. Нормально ли – будут вопрошать они в изумлении, – что наша молодежь кончает с собой в формате селфи? И не кажется ли неприемлемым, чтобы не сказать непостижимым, что наблюдавшие за этим пользователи писали настолько злобные комментарии? Почему эти подлецы прячутся за выдуманными никами? Что делает администрация платформы, чтобы предотвратить подобные трагедии? И вообще, куда катится этот безумный мир? В нем не осталось здравого смысла?

Однако спустя недели, месяцы, годы – по прошествии, как говорится, времени – начнут всплывать другие, более конкретные вопросы, акцентирующие внимание на всем, что в этой истории не вяжется. Почему Жюльен упорно молчал, пока вел трансляцию? Если основным мотивом было выставить свое самоубийство напоказ, разве он по логике вещей не должен был как-то объяснить собравшейся «публике» его причины? Но нет, он ничего не объяснил, не оставил тем, кого взял в свидетели, ни единой подсказки, ни единой зацепки, ни малейшего намека, чтобы хоть что-то понять. Просто молчаливая смерть, полубесстрастный, полувдохновенный прыжок, безразличие будущего покойника к потоку издевок, выражение на лице жертвы уверенной обреченности и невозмутимости – все это походило на какую-то мрачную постановку. С одной стороны, казалось, что он тщательно все обдумал, а с другой – что он действовал по наитию, спонтанно. Так бывает с абстрактными представлениями или с зашифрованными посланиями. Никакой прощальной записки, если только не считать за нее тот снимок экрана, где он называл свой выход из окна «символическим жестом». И в чем тут символ? А главное, почему он так вызывающе смотрит в камеру? Почему лицо такое умиротворенное, без тени уныния, почти счастливое – в тот самый миг, когда он шагает в пустоту?