Я уж собралась сворачивать погляделки, как картинка в огненной рамочке сменилась. Свадебный стол исчез, зато явилась дорога, вьющаяся между небольших рощиц, какая-то груда не то камней, не то развалин. Сверкнуло что-то яркое, золотисто-синее и исчезло. Потом снова появилась та же дорога, какой-то палаточный лагерь замаячил вдалеке, и на дороге показалась кучка людей – пара конных и пешие. Кто именно, не разглядеть. Картинка снова сменилась, и я увидела Лакса, летящую в него стрелу, вот уж рыжий откинулся на спину, а в правом глазу у него крепко засело древко с симпатичным таким сизо-зеленым оперением на конце. Левый глаз неподвижно уставился в небо. «Тьфу, пакость какую кажут! Мы насчет ужастиков и триллеров не договаривались, я даже мелодрам не хочу!» – подумалось мне, и словно в ответ на эту злую и в чем-то испуганную мысль картинка снова стала другой: какая-то темная не то подворотня, не то улица, брусчатая мостовая, а на ней черепки. В смысле, глиняные, не человеческие, горшок, что ли, кто раскокал? И один из этих черепков – здоровый, зараза, и острый – так и скалится краями. Такой не то что голую ногу, сапог враз пропорет, только наступи спьяну или по дури. Почему-то мне захотелось тут же отшвырнуть его с дороги.

Видение темной улицы словно поймало мое желание и истаяло, но на его месте больше ничего не возникло. Даже огненная рамочка пропала, я снова пялилась в обыкновенное зеркало на собственный веснушчатый нос и тяжело дышала, будто норматив по бегу сдавала, а не сиднем сидела. Вот уж устроила себе забаву. Я помотала головой, будто хотела вытряхнуть из нее все увиденное, а особенно застывший голубой глаз Лакса, играющий в гляделки с небом, но знала, что хоть оторви башку, а ничего не забуду, да и нельзя забывать, если хочу исправить то, что пригрезилось.

Я машинально сунула в сумку зеркальце и пилку, перевела взгляд на свечку. Странно, оказывается, она уже догорела – остались только толстая лужица застывающего воска на поставце и запах меда. Пальцы, державшие зеркальце, болели, тело ломило от долгой неподвижности. Это сколько же я так просидела? Казалось, не больше нескольких минут, но свечи так быстро не сгорают или все-таки сгорают? Нет, спрашивать у соседки по комнате нельзя, только напугаю девочку. Хотя какая она девочка, мы почти ровесницы, я, может, на тройку лет постарше. Но спрашивать все равно не буду, возраст, он не только кольцами на дереве отсчитывается, иногда за минуту вдвое старше становишься.

– Вы что-то плохое видели, магева? – подала с ларя голос Полунка. Интонации были почти истерическими. Небось девица уже успела себе навоображать невесть чего: мор в деревне или какую иную катастрофу.

– Нет, у тебя все будет хорошо, – улыбнулась я непослушными одеревеневшими губами и повернулась к девушке: – Для тебя мне только одно видение показали, про Микиду, а об остальном не спрашивай, колдовские это дела.

– А я точно за него замуж выйду? – мигом успокоившись, довольно вздохнула Полунка, требуя подтверждения хорошим вестям, а может, просто желая поболтать о приглянувшемся хлопце.

– Точно, неточно… Будущее таково, каким мы его делаем, что-то предопределено, что-то изменить можно. Но ты-то этого делать не собираешься?

– Не-а, – замотала головой девчушка так энергично, что коса залетала, как молотилка у цепа. – Микида мне давно нравится. Коль посватается, тятя с мамой не откажут, знают, что люб мне.

– Вот и ладно, а теперь я еще пройдусь, воздухом подышу во дворе, а ты ложись, коли хочешь, меня не жди, – встала и вышла. Прежде чем успела прикрыть дверь, Фаль вылетел следом.

Устроившись на своем законном месте вместо погона, странно притихший балаболка-сильф молчал все время, пока я не выбралась из дому и не зашагала по саду-огороду за домом, вдыхая полной грудью вечерние деревенские запахи: пыльная трава, спеющие ягоды, какие-то цветы, навоз и глоток ночной свежести. Где-то мычали коровы, лаяли собаки, кукарекал оголтелый петька со сбившейся настройкой будильника, стрекотали кузнечики, зудел комар. Я машинально прихлопнула кровососа и потянулась, прогоняя засевший где-то в груди ужас.

Словно почуяв перемену в моем настроении, Фаль почти робко спросил:

– Дурные видения, Оса?

– Не все, большая часть просто непонятные, а одно и впрямь скверное, неправильное, – поморщившись, призналась я. – Только не выспрашивай, о чем, все равно не скажу. Не стоит давать ему власти над нами.

– Ты сильная, настоящая магева, Оса, – заявил сильф, погладив меня ладошкой по щеке. – Ты можешь менять будущее!

– Откуда такая уверенность? – выгнула я бровь, не то чтобы польщенная, скорее заинтересованная.

– Я просто это знаю, твоя сила уже, хочешь ты того или нет, знаешь об этом или не знаешь, переиначивает все вокруг, меняет в правильную сторону, не хорошую, не плохую, просто правильную. А если ты считаешь, что видела нечто неправильное, значит, сделаешь так, чтобы такого ни за что не случилось, – задумчиво отозвался Фаль без обычных игривости и задора.

– Буду пытаться, – твердо заявила я. – Не думаю, что надо мной поиздеваться захотели, всю ту дрянь показывая, значит, постараюсь перекроить путь-дорожку! Но для начала нам надо хорошенько отдохнуть. Пошли-ка спать!

Мы вернулись в притихший дом, почти все уже легли. Наверное, во всех деревнях рано ложатся и рано встают, скот-то надо пасти, кормить, он на часы не смотрит, мычит, блеет и орет дурниной, коль запоздаешь обиходить. Всегда считала, что жить в деревне – подвиг, а работать тут – подвиг втройне.

Лишь Дорина еще шебаршилась у печки, я пожелала ей доброй ночи и прошла в свою комнату. Полунка сладко посапывала, свернувшись в клубочек под стеганым одеялом, и улыбалась, наверное, снился сын кузнеца. Я тихо разделась и тоже нырнула в кровать, Фаль устроился на подушке. Глаза закрылись сами собой, наползли темнота и теплая дрема. Все тревоги оказались где-то там, далеко, во вчера или завтра, сейчас я просто спала.

Похоже, гаданье выдало мне лимит ярких видений и ужасов, поэтому дрыхла я без задних ног и проснулась от того, что чей-то знакомый голос весело кричал:

– Эй, хозяева, день добрый! Магева Оса у вас на постое?

– Тише, парень, не ори как оглашенный. – Никогда бы не подумала, что Торин может шептать так тихо и одновременно строго. – Спит еще магева, натрудилась вчера. Мало ей лекарской магии, так Полунка моя, дурища, ее гадать вчера упросила.

– Уже не сплю! – откидывая одеяло и вскакивая на ноги, заорала я не хуже Лакса. – Сейчас оденусь и выйду!

Пока прыгала, натягивая свои шмотки и новенькие сапожки, одеяло у стенки зашевелилось, задергалось, из-под него выбрался заспанный сильф, расправил чуть помятые с ночи крылышки, вспорхнул, протирая кулачками глаза. Ха, не только я сегодня в засонях хожу!

– С добрым утром, Фаль! – засмеялась, подставляя приятелю ладонь.

– Радости солнца, Оса! – отозвался сияющий малыш.

Кажется, все тревоги духа остались в дне вчерашнем, его вера в меня всемогущую была настолько велика, что паренька не колебали никакие темные предсказания. Такое доверие нельзя предать по определению! – решила я и послала подальше все страхи, пусть себе кого другого терзают, я сильнее.

В комнате, где мы вчера обедали, меня уже ждали гигантская бадейка парного молока (топить, что ль, меня в ней собрались?), свежеиспеченный хлеб (блин, это как же меня надо было уездить, чтобы я от такого запаха не проснулась?!), миска мягкого творога, плошка варенья на меду, яички, кусок сыра и все семейство Торина с Лаксом в придачу.

Олесь вился вокруг вора и выпытывал:

– Чегой-то на тебя наш Разбой не лаял?

– Я с собаками дружбу вожу… – таинственно улыбался рыжий, ни в какую не желая выдавать своих секретов, а завидев меня, с ехидной задоринкой, скрытой под толстым, как шоколад в «Натсе», слоем фальшивой почтительности, вопросил:

– Никак почтенная магева решила в Больших Кочках еще на денек задержаться?

– Ни в коем разе, труба поет, дорога зовет, – с магевской важностью ответствовала я, плещась у рукомойника и метко брызгая на мордочку весело отфыркивающегося Фаля. – Вот сейчас перекушу, и в путь!

– Кого перекусишь? – принимая из рук хозяйки аппетитный ломоть хлеба с пускающим слезу желтым маслом, заинтересованно уточнил Лакс, сбившись с уважительного тона. Ну никакого почтения к моей колдовской персоне!

– Того, кто задает глупые вопросы, в первую очередь, – сурово пригрозила я и задумчиво уточнила: – Или в лягушку превращу!

– А почему именно в лягушку? – опешил вор, видно, в этом мире фольклорно-жабья тематика не нашла еще своего отражения.

– А почему бы и нет? – ответила я вопросом на вопрос и, умостившись на лавке, приступила к завтраку.

Поняв, что превращение наглого типа, осмелившегося разбудить магеву и задавать ей дерзкие вопросы, откладывается по крайней мере до окончания трапезы, домашние Торина перевели дух. Лишь Олесь был разочарован. Это ж надо, какой черствый парень, ради своей жажды зрелищ готов первого попавшегося человека жабой сделать. Нет, в мире и так жаб хватает, как натуральных, тех, которые полезные и слизней едят, так и прячущихся под человеческой оболочкой, а вот таких я бы сама как слизней… А может, и нет, противно руки пачкать.

Наелась я так быстро, что Дорина укоризненно покачала головой и нахмурила брови, наверное, гадая, а не протянет ли ледащая магева ноги, едва переступив порог ее дома, чем навлечет на него какое-нибудь проклятие и пересуды соседей. Ну что поделаешь, если я статью не вышла и то, что ей, пышной красавице, на один укус, для меня уже непомерное обжорство. Вот облопаюсь, и если не помру молодой, то на лошадь точно не влезу. Правда, Лакс тоже не толстый, а лопает не меньше Фаля, хоть и отнекивался поначалу, что в трактире завтракал. Или тут вообще все такие прожорливые, кроме меня? Ну и ладно, меньше денег буду на прокорм тратить. Экономика должна быть экономной!

Семья Торина, предупрежденная с вечера о моем отъезде, хоть и отзавтракала, а никуда не уходила, сидела и смотрела, как магева ест. Я прямо королевой себя почувствовала. Дорина собрала мне еды в дорогу, а увидев, что еду не одна, насовала с собой еще снеди для Лакса. Когда парень попытался заикнуться об оплате, хлебосольная хозяйка зыркнула на него так грозно, что вор проглотил язык.

Все-таки хорошего человека, пусть даже и из гномьего рода, я вчера повстречала, а что кровь у него смешанная, так какая разница? И семья замечательная. Обогрели, приютили, накормили и даже вымыли. Надо бы их отблагодарить!

Я встала, вежливо кивнула хозяевам:

– Спасибо вам за все, Торин, Дорина, Полуника, Олесь! Добрая у вас семья и дом добрый, не звала бы дорога, с радостью бы еще погостила. Но мне пора, только хочу на память вам немного поколдовать.

– Дык… – Хозяин кашлянул, а достойная хозяйка едва сдержала смешок, покосившись на заробевшего мужа, и вместо него сказала:

– Боится мой муженек, как бы его так же, как вчера Фоклина-трактирщика, не закляли.

– С Фоклином я по справедливости поступила, могла бы, конечно, по милосердию, но уж больно он жадный и настырный, вот и получил честь по чести, что заслужил, – поморщилась я, стараясь говорить одновременно и торжественно, и доступно для крестьянских масс. – Теперь как дела пойдут, только он него зависит. Я ему так и сказала. Если жульничать и обирать постояльцев не будет, так сам в выгоде останется. Вас же я поблагодарить хочу, а не судить. Но навязываться не стану, сами решайте.

– Решай, глава дома. – Дорина ткнула супруга округлым локтем куда-то в район плеча, Торин покраснел до корней волос, получился натуральный цвет обожженного кирпича, и забормотал извинения:

– Да я не хотел обидеть вас, почтенная магева. Испужался только малость, а как не струхнуть, коль по Кочкам такие слухи с утра идут. Вы уж простите дурня. Ведь от чистого сердца мы вас принимали, не думали чего выгадать для себя и ничего не просим, но ежели хотите для нас расстараться, я только в ножки поклонюсь!