Анатолий Дроздов: Командировка в ад

Глава 1

Ольга проснулась в седьмом часу утра, услышав плач в детской. Встревожилась: юный Драган с младенчества рос суровым и молчаливым, весь в своего отца Милоша. Вчера гулял с ним и старшим братом – встречали весну; устал, сердешный, должен был спать без задних ног… Что с ним?

Накинув халат, женщина сунула ноги в домашние опанци и устремилась к сыновьям.

Михо, старший сын, тоже проснулся и недовольно смотрел на возмутителя спокойствия.

– Милый! Что с тобой? – спросила Ольга, склонившись над младшим.

– Головка болит…

Ольга положила ему ладонь на лоб – четырехлетний малыш буквально горел огнем.

Внутри женщины что-то сжалось. Огорчаться, паниковать – не время… Их семейное правило – не терять присутствия духа и действовать. Волю чувствам можно дать потом.

Она растолкала мужа.

– Милош! У Драгана сильный жар. Бегом к телефону, звони в «скорую». Я попробую снять температуру, – Ольга с силой встряхнула супруга. – Скорее! И никаких «сейчас, только попью кофе», ма-арш!

Сунув сыну под мышку градусник, она дала ему глотнуть аспирин^[1] и положила холодную тряпицу на лоб. Одновременно прислушивалась к происходящему в коридоре, где Милош накручивал диск телефона и непрестанно ругался. Через несколько минут бесплодных попыток он бросил занятие и вошел в детскую с незажженной сигаретой в зубах.

– С ума сойти! Или занято, или вообще трубку не берут. Знаш… давай кафенисати^[2]. Все дети болеют, все и выздоравливают. Потом еще наберу.

Ольгу буквально передернуло. Эта вечная сербская неторопливость, размеренность, «давай сначала попьем кофе, потом решим», абсолютно не подходила к критической ситуации. Раз такое случилось с ребенком, она была готова растерзать любого, кто станет на пути к его спасению.

– Ах ты, курац! Звони в скупщину^[3]! Или сам беги в больницу! Вытряси бана^[4] из постели и спроси: какого… мы его избирали местным главой, если при его власти до «скорой» не дозвониться?! Действуй!

Сербские женщины традиционного воспитания никогда себе такого не позволяли, но Милош знал, на что шел, когда взял в жены черноокую красавицу-беженку из восточной части Славии, когда там началась война. Предлагал уезжать и Марине Мережко, ее овдовевшей двоюродной сестре – нашелся бы и той подходящий сбрский жених, да строптивица отказалась: работала в больнице Царьграда, не захотела бросать раненых.

Поэтому терпел псовку^[5] Ольги, тем более что взрывалась славка редко, в основном – из-за детей. Откровенно говоря, по делу.

Милош быстро натянул бриджи, высокие гетры, свитер, накинул кожух и водрузил на голову шубару – круглую овечью шапку. Только на улице закурил и втиснулся в старый итальянский внедорожник: на новенький немецкий зарплаты учителя с двумя детьми никак не хватит.

Улицы городка Високи Планины на юге Сербии были еще пустынны. Навстречу промчалась буквально пара машин, разбрызгивая снег вперемешку с грязью. Показалась карета «Скорой помощи» – такой же старый итальянский паркетник «турин», как у него, только с удлиненным кузовом. С включенной люстрой на крыше, он тоже куда-то быстро ехал. Но не к дому Милоша и Ольги.

Неподалеку от местной управы движение остановил полицейский. На удостоверение учителя, муниципального служащего, посмотрел косо, без малейшего уважения. С характерным хорватским говорком процедил: в городе вводится чрезвычайное положение, всем надо оставаться по домам.

Хоть жена и упрекала порой в тугодумстве, Милош сообразил: про ситуацию расспрашивать не время. Он напустил на себя важный вид и сообщил хорватскому полицаю: именно потому и едет в скупщину, его туда вызвали, подняв с постели. Заставник ничего не сказал, только отступил на шаг и отвернулся, позволив ехать дальше.

Городок Високи Планины, до прихода немцев насчитывавший около тридцати тысяч жителей, раскинулся, по европейским меркам, чрезвычайно широко. На каждый дом приходилось не менее полугектара земли, на нем – сад, теплицы, огороды, многие прямо здесь держали овец. Даже муниципальным служащим считалось пристойным работать на земле, оттого в провинции граница между городской и сельской жизнью представлялась весьма размытой.

Лишь в центре города плотно соседствовали высокие трех- и четырехэтажные дома: здание скупщины бановины^[6], полицейский околоток, мировой суд, банк, больница, школа, пара училищ. Над всем этим возвышался православный храм. Дальше тянулась торговая улица, упиравшаяся в резиденцию лейтера с казармой его отряда. Сейчас это были хорваты – наихудший вариант. Чехи и поляки тоже чужаки, но не ведут себя столь вызывающе, как эти «братья». Почти та же балканская славянская нация, но считающие себя выше, «европеистее», а сербов – унтерменшами, хоть с точки зрения кайзеровских властей сами хорваты ничем не лучше сербов или черногорцев, разве что более лояльны к власти Берлина.

Над управой ветер шевелил кайзеровский флаг. У входа кипела суета. Милош захлопнул дверцу машины и, не успев ступить даже пару шагов, догадался: никакого порядка, хваленого германского ордунга, здесь нет и в помине. Люди мечутся, не зная, что делать.

– Не подходи! – выставил вперед ладонь очередной полицейский, на этот раз местный и знакомый. – Милош Благоевич?

– Да, брате. Что стряслось?

– Эпидемия. У тебя в семье есть заболевшие?

– Сын четырехлетний. Высокая температура, и не могу вызвать «скорую»…

– Больница переполнена. Немедленно уходи! Закрой лицо, брате. Говорят, передается воздушно-капельным. Включи и слушай местное радио. Скажем, что делать. Двигай, брэ!^[7]

В это утро все им помыкали – и жена, и оба встреченных полицая… Закурив вторую сигаретку, не принесшую ожидаемого удовольствия от затяжки, Милош захлопнул дверцу своего «турина» и включил передачу. Проехал мимо аптеки с захлопнутыми ставнями и табличкой «затворено». Наверно, не откроют и днем, если боятся заражения: в первую очередь за лекарствами потянутся из семей, где уже есть инфицированные.

Но что сказать жене? Ждать инструкций по радио – это даже звучит смешно. Вроде тех наставлений – «задржи смиренность», то есть «сохраняй спокойствие», повторявшихся рефреном, когда германская армия оккупировала страну. Сербские войники, разгромленные за три дня в пограничном сражении, ничего не могли противопоставить оккупантам.

Дома его встретила необычная тишина. Скинув кожух, шубару и опанки, Милош бросился в спальню к детям.

Кровать Михо пустовала. Ольга недвижно застыла соляным столбом около младшего. На щеке засохла дорожка слезы.

Мальчик лежал лицом вверх, не плакал. Казалось, мирно заснул. В уголке приоткрытого рта белела загустевшая пена.

Но он не дышал.

– Я услала Михо на чердак, изолировала, – деревянным голосом молвила женщина. – Это какая-то очень быстрая инфекция.

Милош выронил сигарету. Диким усилием воли подавил в себе порыв – броситься к сыну, трясти его, умолять очнуться в безумной надежде: он начнет дышать, сердце станет биться… Он еще наверняка теплый, практически как живой…

Глаза покрылись влагой.

Утерев предательские слезы, мужчина выдавил:

– Что делать? Ты же работала в больнице Царицино!

– В бухгалтерии. Открываем все окна. Я мою полы. Драгана придется завернуть в клеенку и вынести на улицу, на холод. Потом сколотишь ему гробик… Сможешь?

Милош кивнул и бросился прочь, чтоб только не видеть мертвенно-бледное личико своего дорогого дечко^[8]. Хоть чем-то себя занять.

Ольга, закончив уборку, посмотрела на настенные ходики. Восьмой час. В Царицино – уже девятый. Если Марина не на дежурстве, должна еще быть дома.

Впервые за много месяцев – пожалуй, даже год прошел, как между сестрами пробежала черная кошка – подошла к телефонному аппарату и заказала международный разговор по срочному тарифу, немедленно, назвав нововаряжский телефонный номер. Соединили их быстро.

– Алло? – прозвучал в наушнике родной голос.

– Марина! – закричала Ольга. – У нас беда. Эпидемия. Драган умер. Наша местная власть, смрадна курва^[9], даже не чешется, только заставляет сидеть по домам. Прости, что так вышло в прошлый раз… Но надежда только на вас и, быть может, на Варягию. Если не вмешаетесь, мы – покойники.

Она зарыдала.

– Сделаю, что смогу, – пообещала Марина. – Держись, сестричка! Свяжемся.

В наушнике запипикало. Ольга положила на аппарат трубку, села и стала стирать слезы с лица. Несмотря на весь ужас происшедшего, на душе слегка полегчало. Марина поможет… Сестре повезло выйти замуж во второй раз и чрезвычайно удачно – за молодого князя, волхва, вхожего, как говорят, к самому государю-императору Варягии… Но даже если они согласятся вмешаться, их помощь может оказаться слишком запоздавшей.

Маленькому Драгану уже не помочь…

* * *

Марина отдернула от трубки телефона внезапно похолодевшие пальцы. Казалось, невинный кусок пластика с торчащей антенной таит внутри змею, готовую укусить. Да чего уж там – укусила. С тех пор, как Николай пошел на поправку после облучения, в их дом практически не докатывалось тревожных новостей. Дети росли. Жизнь наладилась, и воспоминания о времени, когда всего в нескольких десятках километров проходила линия фронта, кипели бои, а в больницы Царицыно потоком везли раненых, ушли в прошлое как давно пережитый кошмар. Телевизор вещал, что и в воссоединенной с Варягией Славии все понемногу налаживается. Если кто и против новой власти, невозможно отрицать очевидный факт: мир лучше войны. Как минимум, намного комфортнее.

До выхода на работу буквально пара минут… Рискуя опоздать, Марина открыла ноутбук и бегло просмотрела заголовки новостей – местных, столичных, европейских. Об эпидемии в Сербском протекторате Германской империи – ни слова. Вообще.

Что делать?

Значит, не поступило никаких официальных сигналов. Не исключено, в Москве, в Царицыно и в Борисфене еще никто не в курсе случившегося.

А вдруг Ольга наврала? Конечно, она потрясена смертью сынишки, но эпидемия… Как ни горестно сознавать, но маленькие дети умирают и от обычных болезней, того же менингита. Он развивается быстро, с высокой температурой.

Доверия к сестре немного. Прошлой зимой встретились в Борисфене, думали посидеть, наведаться к старым знакомым, посетить могилы родителей… Но Ольге словно шлея под хвост попала. Она помнила город на Днепре в годы юности, когда ходила в свой экономический университет, была молодой, трава была зеленее, вода пожиже, открыты тысячи дорог, и любые преграды кажутся пустяковыми. Теперь бывшая столица Славии, ныне – резиденция варяжского генерал-губернатора, пообветшала. За прошедшие после войны месяцы она получила кое-какие инвестиции, но правительство Варягии не спешило обрушить на некогда мятежный регион золотой дождь. Важно было установить порядок, свести безудержную коррупцию до умеренно-терпимого уровня (ни в одном государстве без этой беды не обходится) и только тогда давать деньги, чтоб не разворовали буквально на следующий день. Империя занималась инфраструктурой городов, ремонтировала то, на что бывшее руководство Славии не обращало внимания: электростанции, сети, дороги, мосты. Это не бросалось в глаза. А ночные клубы, рестораны, варьете и прочие развлечения, популярные прежде в Борисфене, варяжских чиновников не волновали. Заодно не стало богатых нуворишей: кто-то уехал за границу, а кто и присел на долгий срок. Заведения стали закрываться. Оттого жизнь в Борисфене показалась Ольге серой.