Паша был уверен, как и практически все, что я встречаюсь с Виктором Сергеевичем, разубедить его было невозможно – иначе люди не хотели понимать нашей дружбы. Мне стоило больших усилий отстоять себя в середине девятого класса. Но мне это удалось. Это была моя победа над силами зла – так я сама определила тогда это для себя. Не первая, но огромная. Отец Андрей советует мне всегда жалеть своих врагов… Но жалеть можно врагов поверженных. А если жалеть врагов, которые идут на тебя с огнем, желая уничтожить, ненавидя, врагов сильных и беспринципных… Жалость может помешать бороться. Вот ответила бы я сейчас Тетёрке – может, она бы и прикусила язык. Или… мне бы прищемила хвост на экзамене, как она часто нам обещает.

Поразмыслив, Паше отвечать я ничего вообще не стала.

Только когда опустела раздевалка, я тоже вышла. Иногда меня удручает мое полное одиночество. Раньше, когда я жила в детском доме, я так остро его не чувствовала. Там у меня была моя маленькая «сестра», подружка, подопечная, Люба Горячева, о которой я заботилась и которая была ко мне искренне привязана. Там все время рядом болтался, требуя любви, Паша Веселухин. Там я рвалась на танцы, где был Виктор Сергеевич, и мне было тепло от его дружбы… А сейчас одиночество просто космическое.

В училище у меня со всеми нормальные отношения и есть приятельницы, но у нас настолько разные интересы, что настоящей дружбы не получается.

Дружеское расположение Виктора Сергеевича стало каким-то двусмысленным, Паша – это вообще отдельный разговор, главное, не встретить его случайно в городе… А если встретишь – правильно ответить, чтобы он не рассвирепел, не убежал прочь, стуча ногой по всем встречным столбам и мусоркам, и не примчался ближе к ночи на «последний разговор», который он устраивает регулярно раз в месяц, дебоширя у входа в наше общежитие или прямо в коридоре, если ему удается прорваться… Мне кажется, он уже привык так жить. Поорет, проклиная свою судьбу, меня, все на свете, месяц собирается с силами, копит страдания и потом – всё снова-здорово.

Меня утешает лишь то, что все герои русской литературы очень одиноки. И Печорин, и Онегин, и Татьяна, и Чацкий, и князь Мышкин, и Раскольников… Кто-то потом обретает дружбу и любовь, а кто-то, наоборот, во всем окончательно разочаровывается и все теряет…

Странно, наверно, сравнивать себя с самыми лучшими героями русской литературы. А с кем мне себя еще сравнивать? Не с теми же бывшими детдомовцами, которые пропадают один за одним, только выйдя «на свободу» в пятнадцать лет… Так я точно не хочу.

Мамы давно нет, уже семь лет, как она умерла, и эти семь лет прошли, с одной стороны, быстро, а с другой – это целая другая жизнь. Вся моя жизнь делится на две половины – до детского дома, куда я попала через месяц после ее смерти, и после. Маму я помню хорошо. Помню многие ее слова, помню лицо – тем более у меня есть ее фотография, помню, как она просила меня быть хорошим человеком и не врать. Не врать совсем получается. Потому что, скорей всего, мама имела в виду что-то другое. Если говорить всем правду и только правду, мир взорвется от обиды и взаимной неприязни. Но теперь уже не спросишь.

С кем мне себя сравнивать? И с кем разговаривать? Раньше я разговаривала обо всем с Виктором Сергеевичем. Пока он относился ко мне, как к маленькой девочке, которую можно изредка поцеловать и поскорее отойти от нее, чтобы неровен час не переступить грань…

Размышляя, я пошла по улице. Погода была просто прекрасной, день не испортился, пока мы сидели в училище, вовсю пели птицы. Надо узнать, кто же может так петь в самом конце января… Ведь птицы еще не прилетели из дальних краев. Значит, запела какая-то зимующая птица, запела, чувствуя близкую весну.

Очень хотелось есть. Обед, который был два часа назад, пролетел незаметно. Я стала придумывать, что бы я приготовила, если бы у меня были деньги. Я помню несколько блюд, которые так вкусно готовила мама. Тушеное мясо, целиком запеченная курица, многослойный пирог с грибами, картошкой… Но я точно не знаю, как надо готовить, чтобы получилось так, как у мамы.

Помучив себя такими мыслями, я зашла в попавшуюся мне по дороге булочную и купила свежий белый батон. На самом деле что может быть вкуснее такого хлеба? Отломив кусочек, я убрала в сумку оставшееся, решив не есть на улице, как бродяжка.

– Руся!.. – натолкнувшаяся на меня около булочной девушка ахнула от неожиданности. – Ты?..

И я тоже ахнула. Я не видела Машу с прошлого года, когда, поступив в училище, радостная, позвонила ей, мы встретились, долго гуляли, обещали больше не расставаться. Я надеялась, что Машина мама, которая не очень приветствовала нашу дружбу, теперь будет относиться ко мне по-другому, поймет, что я никак не могу плохо повлиять на Машу.

Маша пришла к нам в класс, в котором учились и детдомовские, и домашние дети, в тот год, когда я оканчивала школу, девятый класс. Она, разумеется, осталась учиться в десятом. А у нас так заведено – в пятнадцать лет практически все выпускаются из детского дома и продолжают учебу в профессиональном учебном заведении. Большинство идет в строительный техникум. Я же мечтала поступить в педагогическое училище, а потом – в институт, на специальность «русский язык и литература», потому что моя мама была учительницей русского языка, и это когда-то казалось мне практически нереальным.

Училище – лучшее в области, многие идут в него, потому что потом легче поступить в хороший московский вуз. Попасть в наше училище на эту специальность, плохо сдав экзамены за девятый класс, невозможно, только разве что на платное место. Но я сдала все предметы, включая математику, на самые высокие баллы и поступила.

Мы с Машей тогда погуляли, договорились еще встретиться. Но Маша больше не написала. Я ждала-ждала, несколько раз принималась сама ей писать, но не отправила ни одного сообщения, даже просто картинку или улыбку. Я все поняла. Ее мама поставила ей какие-нибудь условия.

Теперь мы расцеловались, и я сказала:

– Тебе в какую сторону?

– Я домой. – Маша неопределенно махнула рукой.

– А мне – туда. – Я тоже показала, только в противоположную сторону.

Маша отвела глаза. Потом все-таки сказала:

– Давай сейчас пойдем ко мне? Мама посмотрит, какая ты…

Я пожала плечами. На работу к Елене Георгиевне и Петру Львовичу мне еще не скоро…

– Давай попробуем.

Маша обрадовалась. Мы медленно пошли в сторону ее дома. Город у нас небольшой, но не крохотный, весь за час не обойдешь. Отсюда до Машиного района было довольно близко.

Маша стала рассказывать мне о своей жизни в школе. Надо же… Школьные проблемы показались мне такими далекими, хотя они были совсем недетскими.

– Серафима часто тебя вспоминает, – улыбнулась Маша. – В пример ставит. «Руся быстро решала, для Руси бы это было не то, что для вас…»

– Ага, лучше бы она меня хвалила, когда я училась.

– А Песцов!.. Ты даже не представляешь… Такой наглый стал! Считает, что он уже поступил в МГУ, и так со всеми себя ведет…

– В МГУ? – засмеялась я. – А что ему там делать? Ботинки свои замшевые показывать?

– Ботинки у него теперь другие… Нет, почему, там есть факультеты, где науки мало. Он на платное поступит. Организация выставок, глобальная политика, даже есть факультет искусств – не путать с искусствоведением.

– А он куда идет?

Я знала, что отца Песцова, наконец, выгнали из администрации города. И он занялся, понятное дело, каким-то прибыльным бизнесом.

– Он… Кажется, на факультет политики… Там есть что-то в этом роде…

– Жаль. Еще одним гадом в политике станет больше.

– У него роман с училкой одной, кстати. Новая пришла.

– Столько сейчас таких случаев, надо же… Почему так? Или всегда так было? Почему тогда это кажется странным и неправильным?

– Руся… – Маша с такой теплотой посмотрела на меня, что я в ответ сразу почувствовала, как тепло и хорошо стало у меня на душе.

Ни с кем никогда мне не хотелось так дружить, как с Машей. Если бы тогда, еще два года назад, не ее мама и, главное, не Паша Веселухин, тершийся рядом и влезавший во все, в том числе – невольно – и в дружбу с Машей…

– Руся, как мне не хватало таких разговоров. Я только с тобой говорю об этом.

– А с мамой?

Маша не успела ответить. Впереди я увидела Пашу с его детдомовской пассией, Алёхиной. Дашка, которая непонятно как пережила тот год, когда их вынужденно разлучили с Веселухиным (она на полтора года младше), теперь жила вместе с ним в общаге в одной комнате. Как это им разрешили – непонятно, но, по крайней мере, она мне сама радостно это сообщила еще в начале учебного года, когда мы случайно встретились на улице.

Сейчас Паша, заметив меня, сначала застыл, как вкопанный (у Паши все эмоции налицо, этим он выгодно отличается от многих сверстников), потом покрепче обнял Дашку, та прижалась к нему и обвила его руками. Дашка так и не выросла, наверно, потому что с двенадцати лет живет с Пашей, и ее гормонам роста пришлось туго – все силы организма уходили на преждевременную выработку женских гормонов. Возможно, ничего особенного в их романе не было бы (вот няня Татьяны из «Евгения Онегина» вышла замуж в тринадцать лет, и ее муж был еще младше), если бы они поженились, стали бы работать и как-то нормально жить как муж и жена. Паше уже семнадцать, скоро будет восемнадцать. Но Паша-то ведь считает себя совершенно свободным человеком и постоянно добивается моей взаимности, не понимая, что это в принципе недостижимо, как допрыгнуть до Луны, скажем.

– А! – от неожиданности крикнул Паша, когда понял, что мы сейчас с Машей так и пройдем мимо, и больше ничего не будет. Вообще ничего.

Дашка попыталась его удержать, но удержать Пашу никто никогда не мог. Паша рванулся за мной, хотел схватить за плечо, попал по голове, сбил с меня шапку, сам ужасно растерялся, взялся поднимать эту шапку, толкнул Машу, та не удержалась на ногах, поехала на скользком тротуаре, приземлилась на одно колено.

К нам подбежала маленькая Дашка, не доросшая до моего плеча, стала бить кулачком Пашу и беспомощно материться. Беспомощно и как-то ужасно. Иногда слышишь мат и понимаешь – лучше бы ты сейчас был японцем или греком и смысл русского мата разобрать не мог, даже если бы учил русский. Наверно, те, кто говорит на мате, совсем не вдумываются в его истинный смысл, иначе бы они удивились, какой бред они говорят. Как липкие бесконечные кошмары, которые снятся, если у тебя высокая температура при пищевом отравлении, скажем. Хотя мне до такой степени ужасное не снилось, наверно, никогда.

– Заткнись! – сказала я Дашке.

– А то чё? – подбоченилась Дашка. – А то чё? Чё те вообще надо?

– Маша, пойдем, – потянула я Машу.

Надо же было в один и тот же день встретить и Машу, и Веселухина… Но так и бывает. Законы нашего мира странные, нелинейные, непростые и не материальные. Я давно это поняла. Иначе такого просто не могло было бы быть. У нас не слишком маленький город, и Машу я ни разу не встречала с прошлого года.

– Что ты хотел, Паша? – как можно нейтральнее спросила я Веселухина, беря у него свою шапку, с которой он так отчаянно стряхивал снег и грязь, что оторвал помпон, и теперь протягивал мне мой рыжий помпон, сделанный из какого-то бедного кролика или кота, отдельно, на ладони, как подарок, как свой жалкий, дрожащий, мокрый хвост – если бы он у него был. «Вот как присушила!» – сейчас сказал бы наш сторож, дядя Гриша, о котором я даже немного скучаю – не о нем самом, а о наших разговорах.

Мою нейтральность Паша принял, понятное дело, за дружелюбие, любящее сердце тут же дружелюбие приняло за радость, а где радость, там и надежда, а где надежда, там и обещание, которого, кстати, никогда не было…

– Ага! – радостно выдохнул Паша и продолжал стоять рядом, молча, глупо улыбаясь.

Паша слегка заматерел за последнее время, поправился, что ли… Чем-то Дашка умудряется его откармливать. Денег у них, я понимаю, еще меньше, чем у меня. Оба курят, наверняка и попивают. Так что на питание остается мало. Помогать им вряд ли кто помогает. Может, Паша подрабатывает где-то? Они оба пошли учиться в строительный, живут в другом общежитии, в подробностях я об их жизни ничего не знаю.

– Ну, как живешь? – зачем-то спросила я.