Я насторожилась. Мама улыбнулась ему в ответ. Как? Как обычно – растерянно. А я решила быть начеку. Уж больно коварно улыбался папа. И победно смотрел на маму. Что ему смотреть так? Оттого что он ее победил, много лет назад? Не тогда, когда я родилась. А когда выяснилось, что есть на свете кто-то лучше, чем моя растерянная мама…

Я в точности не знаю, что тогда произошло у моих родителей, мама много раз собиралась мне это рассказать, но каждый раз, собравшись, говорила: «Знаешь… наверно, рано тебе… Зачем тебе это знать? Так вообще не должно быть… Я ведь верила, что… А получилось… Но ты же любишь папу, любишь меня… И хорошо». На этом рассказы о прошлом заканчивались.

– Так вот… – Папа расположился поудобнее и подмигнул маме. – Жил-был я…

– Начало впечатляет, – побыстрее постаралась сбить его с толку я, поскольку мне категорически не нравился папин самоуверенный тон.

– Алехандро! – Папа прокашлялся. – Не перебивай! Учился я в аспирантуре… Думал, что от ученья может быть какой-то толк… – Папа хмыкнул, никто его не поддержал, он продолжил чуть менее уверенно: – Время было дурацкое, советское… Точнее, оно только что тогда закончилось, и не верилось, что это – навсегда…

– Мне подходит это время, я бы с удовольствием жила тогда, а не сейчас, – ответила ему я.

– Что ты знаешь о нашем времени! – махнул рукой папа. – Ты хотя бы знаешь, что колбасы в магазинах не было?

– У нас вот всегда была колбаса, – пожала плечами мама.

– Ты в Москве жила, москвичка! А у нас в провинции ничего не было! Консервы и овощи, которые мы сами выращивали… Бычок в томате!

– Все не так, Сережа, все не так было… – покачала головой мама. – Но ты ведь не об этом хотел рассказать?

– Я, папочка, вообще не ем колбасу, поэтому для меня это не критерий, – сказала я. – Что еще было плохого в то время?

– Ты не поймешь, – горько усмехнулся папа. – Ты живешь в свободной стране.

– Поговорим о критериях свободы? Как раз вчера писала эссе по Бердяеву. Свобода – это право на неравенство. Ты готов парировать? – Я слегка обняла папу. Мягкое папино плечо податливо просело под моей рукой.

– М-м-м… – заворчал папа и отстранился. – Не напирай так… Я качался, плечо теперь побаливает… И вообще – хватит уже! Бердяев… У тебя что, есть философия в твоей школе?

– Во-первых, моя слабенькая школка – лучшая школа на нашей улице, папочка. – Я чмокнула папу в щеку, пахнущую пряным одеколоном. – А во-вторых, в нашей школке есть все то же самое, что у твоих остальных детей, хоть они и живут в другом мире.

– В каком «другом»? – Папа настороженно прищурился, я поняла, что перегнула палку, но вилять хвостом и отступать было поздно.

Мама подняла брови домиком, захлопала ресницами – для нее хуже нет, чем ссора в редкий «родительский день». Если бы я не знала, что потом мама возьмет всю вину на себя, будет плакать ночью, тихо шмыгая носом в темной ванной, еще возьмется извиняться перед папой, я бы продолжила в таком же духе. Но мне стало жалко маму, я крепко обняла папу, чтобы он не смог вырваться – он пытался, но не смог, – и еще раз сказала, уже шутливо:

– В мире охотников, путешественников и золотой молодежи, папочка. Ничего обидного в этом нет. Красивое какое название, слышишь? Золотая молодежь. Я вот – глиняная. Или деревянная. Как тебе больше нравится.

Мама стоя отпила чай, не поднимая на меня глаз.

– Не пойму я тебя, Алехандра, – вздохнул папа.

– Если ты хотя бы хочешь меня понять, это уже прогресс! – засмеялась я. – Многие родители и этого не могут.

– Откуда она такая? – Папа обернулся к маме. – Я – позитивный, веселый человек, с широкими взглядами на мир, ты… – Папа покряхтел. – Слушай, может, она в тебя? Ну, точно, характер плохой – задирается, вредничает, прибедняется… Делит мир на своих и не своих… Врагов везде ищет… А мир он, дочка – огромный и прекрасный! Какого дня ты всем пожелаешь, такой день к тебе и придет! Запомни это! – Папа замолчал, удовлетворенно чмокая губами и, по всей видимости, повторяя в голове то, что сейчас придумал – чтобы не забыть и сказать остальным своим детям.

Мама, которая все это время стояла, как вежливая школьница на линейке, ожидая выговора за своих одноклассников, еще ниже опустила голову.

– Ты хотел что-то рассказать, – напомнила я папе. Я чувствовала, что терпения у меня осталось совсем мало. – У тебя же хороший характер, ты не будешь затевать ссору. И я не буду отвечать на обидные слова. Ведь я хочу быть похожей на тебя, папочка. Учусь дипломатии и маневренности.

– Ладно, – легко улыбнулся папа. – Все-таки ты моя дочь, Алехандра Сергевна. Язык просто – динь-динь-динь, колокольчик звенит! Уболтаешь любого! Так вот. Однажды, много лет назад, когда я оканчивал аспирантуру и мне осталось дописать мою блестящую диссертацию и защитить ее, я решил… – Папа сделал эффектную паузу. – Пойти искать йети!

– Нет! – вдруг звонко воскликнула мама и даже шагнула вперед. – Нет… Ты… Ты не будешь этого рассказывать…

– Почему? – снова улыбнулся папа. – Расскажу, еще как. Хватит уже. Раз ты не собралась… Или ты как-то по-другому уже рассказала?

– Нет… Я прошу тебя… Пожалуйста…

– Не действуют слова! – Папа откинулся на спинку стула. – В отличие от остальных присутствующих, я – деловой и успешный человек. И на меня слова не действуют.

– А что действует? – Мама смотрела на папу необычно. Редко я вижу у нее такой взгляд.

– Дела.

Мама молча взяла вазу, в которой стояли последние осенние цветы, привезенные с дачи неделю назад, одним движением вытащила их и вылила папе на голову всю воду.

– Ты… Ты что? Дура какая!.. – закричал папа неожиданно тонким и прерывающимся голосом. – Дура… Вот дура! – Он вскочил, схватил кухонное полотенце, висящее на ручке духовки, стал вытирать шею, макушку, потом скомкал полотенце и изо всех сил швырнул его в маму. – Вот!.. Вот почему… Вот почему я жить с тобой не стал! Видишь, какая у тебя мать? Пока! Истеричка! Ты – истеричка! Не вышло ничего из встречи! Не провожайте меня! – крикнул папа, хотя никто и не собирался его провожать.

– Ты раньше поливала его водой? – спросила я, когда заперла за папой дверь.

Спрашивать что-то было уже бесполезно. Мама сидела на стуле и плакала. Я налила ей воды, поставила перед ней стакан.

– Пей.

Мама отчаянно замотала головой.

– Пей! Сколько выплакала, столько выпей. Закон такой есть.

Мама на секунду перестала плакать и подняла на меня совершенно несчастные глаза.

– Ты правда какая-то другая… – сказала она, долго смотрела на меня, как будто давно не видела, отпила воды, потом набрала побольше воздуха и снова стала плакать.

– Ну, плачь, если тебе себя не жалко. Мне вот тебя очень жалко. Хочешь, я что-то сделаю? Хочешь, приготовлю что-то? У нас имбирь есть? Нет? Жалко… А имбирь – это трава такая, да?

– Имбирь – это перец… Сашенька, зачем тебе имбирь?

– Испечь печенье.

– Ты же не умеешь готовить, Сашенька…

– Мам, а что тогда сделать, чтобы ты не переживала?

Мама отмахнулась от меня. Еще бы. Проще плакать, чем говорить по душам. Тем более тут есть какая-то тайна, о которой мама говорить не хочет.

– А что он сказал…

– Папа… – поправила меня мама. – Не «он»…

– Даже в такой ситуации ты… А ну тебя!

Я пошла в коридор, залезла на антресоли и, долго не раздумывая, сбросила оттуда полупустой чемодан, сломанную гитару, несколько пакетов с моими старыми вещами, которые выбросить жалко, носить невозможно, отдать кому-то – сложно, никто не хочет признаваться, что у них нет денег, предпочитают покупать очень дешевые вещи, чем брать чьи-то старые, пусть и хорошие.

У меня вот есть курточка из Лондона – папа ездил туда с семьей и привез мне курточку с вышитой кокардой, объяснял, что если кто-то увидит из понимающих людей эту кокарду, сразу зауважает меня. Потому что это знак принадлежности к какому-то закрытому клубу, куда пускают людей, чье состояние достигло определенной границы. И еще нужно иметь предков – английских пэров. Как папе досталась эта курточка, я забыла, ведь у нас точно среди предков пэров нет. Есть один неудачный золотоискатель, есть книготорговец, есть хозяин большой баржи, ходившей по Енисею сто двадцать лет назад, домовладельцы, крестьяне Воронежской и Иркутской губернии, есть священники, оперный певец, строители паровозов, разведчики – это уже в прошлом веке. Но только не английские лорды.

А в папе живет какой-то маленький неуверенный мальчик, у которого сердце начинает сильнее биться от слов Париж, Венеция, Флоренция, Мадрид, Нью-Йорк, Флорида… Там – настоящая жизнь (наверно, думает мой папа), там по-другому светит солнце, там – это не здесь… Там нет грязи, болот, смрада, болезней… Там – все самое прекрасное… И хотя папа успел побывать, и не по одному разу, во всех этих и других далеких местах, его собственный маленький деревенский мальчик, который месит грязь дырявыми сапогами по бездорожью, мечтая о далеком заморском городе с большими огнями, пальмами, белыми кораблями, никуда не делся.

Я с большим трудом выдвинула из глубины антресолей барабан, совсем новый, который однажды подарил мне папа на день рождения, и хотела его снять, но не удержала, и барабан со страшным грохотом загремел вниз.

– Ты мне сердце разорвать хочешь? – воскликнула мама.

– Нет, – ответила я. – Я хочу разобрать антресоли. Это барабан упал, мам. Не знаешь, где от него палочки?

– Господи… – всхлипнула мама. – Сашенька… Ты там видишь коробку с пылесосом?

– Нет. А у нас разве есть старый пылесос, мам?

– Нет… Я просто так спросила…

– Поискать коробку?

– Нет, Сашенька, нет… Это я так… Не обращай внимания…

Подождав немного, я сбросила на пол еще и коробку, на которой аккуратным маминым почерком было написано сбоку его содержимое: «Балетки Сашенькины старые. Коряжка из Тамбовск. обл. Ноты мои стар. Вещи на поделки. Голенища сапог отрезан. Разное». По полу покатилось и разное, и коряжка, и «вещи на поделки» – всякие обломки, обрывки, непонятные баночки, кусочки кожи, пуговицы, сломанные красивые заколки, порванные бусы: все, что мама собирает, надеясь, что когда-то я пойму, что лучший подарок на день рождения ей и папе – это подарок, сделанный своими руками.

Однажды, лет семь-восемь назад, когда я еще абсолютно верила всем маминым словам, я сделала папе зайца – кое-как сшила, набила ватой, пришила пуговицы вместо глаз, пушистый хвостик – остаток маминой шапки, на груди зайца вышила какую-то фигуру, задуманную как сердечко… Мама была тронута до слез, расцеловала меня и привезла к папе на дачу, на празднование, куда собрались все его родственники и друзья. А сама ушла. Что ей делать среди папиных гостей?

Что тут началось, когда я достала этого корявого бледно-фиолетового уродца, которого мучительно шила под мамины уговоры три или четыре дня! Папин сын, тот, что помладше, еще ползал по полу, но старшему, Джонни, было чуть меньше, чем мне, он быстро понял, чем вызван хохот взрослых, к тому времени уже хорошо подвыпивших – мы с мамой долго ехали, сильно опоздали к началу, и стал скакать вокруг меня, пихаясь и стараясь дернуть зайца за длинные уши.

Я постояла, посмотрела на них всех, оттолкнула своего полубрата так сильно, как только у меня хватило сил, и ушла. Он упал, все бросились к нему, а я, не найдя в куче вещей в большой прихожей своего пальто, так и убежала, в чем была – в праздничных белых туфлях и коротком бархатном красном платье. На улице был октябрь. Наверно, меня потом хватились, но я точно не знаю.