А я молчу, думая, как сформулировать… Да, в тот момент я не думал о том, чтоб жениться на случайной женщине, которая понравилась в клубе. Мне много кто нравился, но жениться…

Хотя, если быть совсем честным, то никто не нравился так, как она.

– И замуж тоже, – выдаю, наконец, полуправду, – просто не так скоро. Сначала я бы познакомился с тобой, с твоими родными… Потом мы бы повстречались… А потом…

– То есть, ты не тащил бы меня… Ну… – она тихо сопит от неловкости, не умея назвать вещи своими именами.

– Тащил бы, – тут не могу лукавить, конечно, тащил бы… – А ты бы разве согласилась?

– Нет, конечно! – вскидывается она, – я вообще в первый раз в клуб пошла, мне там страшно было!

– А зачем пошла? – спрашиваю я, переваривая информацию про то первый раз в клубе. Обманывает? Нет?

– Ох… – она краснеет еще сильнее, – Алия… Она потащила. Пришла, сказала, что хочет повеселиться и не хочет замуж…

– Вот как?

Самообладание – это добродетель, самообладание, Азат…

– Да… Я даже не знала, что она в клуб поведет… Я не хотела, устала после перелета, хотела спать… А потом… Потом как-то так получилось…

– То есть, она знала, куда идет, бывала там часто?

– Мне показалось, что да, – вздыхает Наира, теплом обдавая мою грудь, – но я не могу точно говорить… А потом, после всего этого кошмара, она пришла ко мне и сказала, что рассказала маме и Рустаму, будто это я ее повела… Знаешь, это так забавно, как можно в это верить? – смеется она грустно, тонкие пальчики скользят по моей груди, – я же даже дня не провела в городе… Не знаю тут ничего… Как можно поверить, что я сразу найду путь к этому клубу?

– Да, глупо, – соглашаюсь я, проклиная себя, дурака. Простая же мысль, почему я сразу не выяснил все подробней? Почему поверил ее родственникам? Только потому, что они – родственники, и в их интересах не порочить ее честь? Судя по тому, как ее братец подкладывал под меня свою сестру, родственники они – так себе… Ничего, разберемся. Со всем разберемся. Мысленно ставлю себе зарубку пообщаться подробнее на эту тему с женихом сестренки Наиры, а то, может, человек не в курсе, что за него замуж не хотят? Я же не в курсе был…

– Ну вот… Я просто столько пережила, Азат, я так испугалась… – продолжает Наира, – мне никто не сказал про… тебя. Я честно не знала ничего! Честно-честно!

– А зачем приехала?

– В гости к бабушке! Папа и мама настояли…

Я молчу.

Ситуация мерзкая, конечно, как ни крути. Шоу уродов.

И главный урод здесь я, потому что, не разобравшись, набросился на девочку…

Так зол был в тот момент, зол и груб, хотелось куражиться над ней по-звериному. Просто потому, что понравилась сильно. И потому, что была недостойна проявленного интереса. Как я думал тогда.

И вот теперь, обнимая доверчиво льнущую ко мне женщину, понимаю, что вел себя дико. Что, в самом деле, надо было поговорить… Но как? Я тогда ни одного ее слова слушать не хотел. И не поверил бы ни одному ее слову!

– Не переживай. Теперь ты – моя. Все будет по-другому.

– Правда? – она поднимает лицо от моей груди, смотрит своими огромными темными глазами, и я не могу сдерживаться больше.

Целую ее, потом мягко заваливаю на покрывало, опять силой развожу тонкие пальчики, заставляя открыть для поцелуев нежную грудь.

Наира больше не шепчет отказ, покорно позволяет себя целовать, только вздрагивает, когда излишне увлекаюсь…

Нежная такая, нежная… Вкусная… Моя…

Я настолько увлечен моей женщиной, что не сразу понимаю, что в пещере слышатся какие-то посторонние шумы. Словно камни катятся… А потом… Голоса!

Нас нашли.

Глава 30

Наше спасение происходит как-то… спокойно. Обыденно.

Может, потому, что я не успеваю переключиться от нежных, таких горячих поцелуев своего мужа, к реальности? И все происходящее кажется сном?

Смутно припоминаются события спасательной операции.

Вот Азат замирает, прекращая меня целовать, а я, не разобравшись, жалобно стону и сама тянусь к нему за лаской. Развратница, ох, какая развратница! Он меня приучил к себе так быстро, так крепко! Даже осознавать это все тяжело!

Вот муж вскакивает с нашего импровизированного ложа, осматривает меня, лихорадочно сдирает с себя пиджак и укрывает, полностью пряча разорванный ворот платья.

Затем идет ко входу в пещеру, где уже видны лучи фонарей…

И только тогда, только в тот момент до меня доходит: нас спасли! Нас наши! Ох, в это даже не верится сначала! Прекрасно, превосходно просто!

Вскакиваю, торопливо запахиваю пиджак мужа, стыдливо поправляю юбку…

Придут же наверняка мужчины… Они увидят меня, поймут, чем мы тут… Ох, стыдно!

В этот момент приходит понимание, насколько много во мне женского, присущего моему народу. Я не бегу к спасателям, наплевав на свой внешний вид, как это сделала бы любая европейка… Нет, я сижу на топчане и, стыдливо кутаясь в пиджак, терпеливо жду, когда за мной вернется мой муж. И думаю о том, что у меня разорвано платье и волосы в беспорядке, и что все-все поймут… Только посмотрят – и поймут… Откуда во мне столько стыдливости?

Со стороны входа в пещеру слышны возгласы, смех, пространство расчерчивают лучи мощных фонарей.

Спасатели входят в наше временное пристанище, Азат идет первым. Он сходу укутывает меня каким-то покрывалом, прячет от чужих взглядов.

– Вы как себя чувствуете? – спрашивает один из мужчин, внимательно рассматривая меня.

– Спасибо, – шепчу я, опустив ресницы, – все хорошо…

– Вы в порядке? Пойдемте, вас осмотрит врач…

– Он пойдет со мной, – отрезает Азат, беря меня за руку и ведя в сторону выхода, – ее осмотрит наш семейный врач.

Мы идем в сопровождении спасателей к выходу, с трудом преодолеваем завал, где расчищен лаз, в половину моего роста. То есть, я иду, пригнувшись. А вот Азат – чуть ли не ползком.

Снаружи на нас буквально падает солнце.

Оно слепит настолько сильно, что слезятся и болят глаза.

Я стою, задохнувшись, ощущая, как кружится голова, как темнеет в глазах, и не могу понять, отчего. То ли от перепада давления, то ли от солнечного света, то ли от свежего воздуха.

А, может быть, от облегчения и радости. Что жива. Что могу дышать, смотреть, ощущать…

Ох, какое же это счастье, оказывается!

Вот, верно говорят, отними у человека необходимую малость, а затем верни… И не будет его счастливее на всем белом свете!

Оступаюсь, голова кружится сильнее, и земля уходит из-под ног.

В последний момент меня подхватывают сильные руки, такие уже знакомые, такие родные.

Азат смотрит в глаза, напряженно нахмурившись:

– Что с тобой, Ная? Тебе плохо? Рашидик! Рашидик, чтоб тебя! – рычит он, – врача скорее! Где все, вообще? Почему так долго?

Рядом слышится веселый голос молодого мужчины, что-то торопливо объясняющий про особенность скальной породы, которую нельзя было взрывать, только разбирать вручную, про какие-то сейсмические сдвиги, еще про что-то…

Я уже не слышу.

Мне легко, спокойно так. Безопасно. Из закрытых глаз льются слезы… И наваливается благословенная чернота.

Прихожу в себя уже в доме.

Надо мной два голоса, мужские. Один, знакомый, это мой муж, Азат.

– Почему она до сих пор не приходит в себя? – рычит он озабоченно. В голосе – тревога, которая щекочет сладко мой живот, ласкает сердце…

– Дай ей время, мальчик, – другой голос, старческий, спокоен и дружелюбен, – она много пережила, испугалась… Да и ты… Не был аккуратен…

– Это может иметь последствия? – рычит на тон ниже Азат.

– Все может иметь последствия… – философски отвечает старик, – будем надеяться на лучшее… Она – сильная, крепкая девушка… Но ей надо отдохнуть. И ты тоже должен дать ей отдых, мальчик мой…

Азат сдавленно что-то хрипит, я не понимаю даже, что именно, кажется, это горное наречие, которого не знаю.

– Я все понимаю, самые первые сладкие дни у тебя были омрачены… – продолжает старик, голос его звучит умиротворяюще, спокойно, – но подумай о своих будущих детях… Побереги жену, мальчик мой…

Мне стыдно, так стыдно, что щеки горят.

Стараюсь не выдать себя, не показать, что слышала это разговор.

Муж со стариком уходят, а я тихонько выдыхаю.

И открываю глаза.

В комнате приятный полумрак, очень комфортно. И это – совсем не моя комната.

Здесь темные тона, европейский стиль дизайна. Низкая кровать застелена темным бельем. Минимализм во всем. Мужской минимализм.

Я – в комнате Азата.

Торопливо провожу руками по телу и еще больше начинаю гореть.

На мне – только тонкая сорочка. И больше ничего!

Как это случилось? Как я умудрилась настолько долго и глубоко заснуть? Упасть в обморок? Не заметила же ничего, не ощутила! Ни переодевания, ни осмотра врача, а тот старик, судя по всему, был именно врачом!

И разговаривал с Азатом, убеждал его… Не трогать меня какое-то время…

То есть… То есть, он меня и там осматривал?

Ужас и стыд охватывают с новой силой, я сажусь на кровати, тут же со стоном давлю виски. Мутит, побаливает голова, сохнут губы…

Мне надо выбраться отсюда, надо в туалет…

Сползаю с кровати, осторожно оглядываясь на дверь, ищу туалетную комнату. Что-то мне подсказывает, что здесь она – отдельная.

И в самом деле, неприметная дверь ведет в санузел. Тоже в темных тонах, мраморная серая плита с прожилками, строгие линии сантехники.

Умываюсь, смотрю на себя в зеркало…

Вид очень нездоровый, не зря старик-доктор предупреждал Азата.

Бледная кожа, под глазами – круги, волосы тусклые.

Ужас какой… Надо в душ срочно…

Меня, наверно, обтирали влажной губкой, потому что ощущения несвежего тела нет, но желание помыться, встать под тугие струи воды – просто безумно.

И я ему поддаюсь.

Наверняка, Азат сейчас разговаривает с доктором, может, как и положено по традиции, угощает его, тем более, что, судя по разговору, этот старик – друг семьи…

Я успею быстро ополоснуться и хоть разок промыть волосы. И голове легче будет.

Я и в самом деле успеваю. С наслаждением моюсь, открывая рот, чтоб поймать губами капли воды, ощущаю, как тело радуется влаге, жизни самой… И в очередной раз накрывает осознанием: я могла там умереть.

Я в самом деле могла умереть в этой проклятой пещере!

Становится холодно, я торопливо выключаю воду, выхожу, заматываю волосы полотенцем, накидываю прямо на голое тело огромный темный халат. В нем я ощущаю себя куда более защищенной, чем в тонкой сорочке.

Выхожу, опять укладываюсь в кровать. Куда-либо идти в таком виде через весь дом… Нет уж.

Дождусь Азата, попрошу… Попрошу… Проводить…

Глаза опять закрываются, наверно, вода, смыв грязь и ужас пещеры, еще и успокоила расшатанные нервы.

Я решаю чуть-чуть прикорнуть, немного, как раз до прихода Азата, чтоб быть свежее… И незаметно для себя ныряю в глубокий целительный сон, словно на глубину бассейна прыгаю.

А на поверхность меня выносят нежные прикосновения к голой коже, тихий хриплый шепот… И тяжесть мужского тела.

Глава 31

Мне не хочется открывать глаза, потому что сладкое ощущение, будто плыву в невесомости, таю, нежусь в ласковых волнах, настолько ново, настолько необычно и правильно, что потерять это… Ох, больно и страшно…

– Русалочка, сладкая моя… – шепот убаюкивает и в то же время будоражит, ласкает и возбуждает. Я со стоном подаюсь навстречу, позволяя ладоням скользить по горячей коже, позволяя себе ощущать всю правильность своего положения.

В сильных, обжигающих и таких надежных руках…

Он что-то говорит опять на певучем наречии горных племен, наречии, которого я не знаю, не учили меня в родном доме… А зря. Наверно, очень красивые песни должны быть на таком языке…

Потому что те слова, что буквально выпевает мне хриплый тихий голос… Они завораживают своим звучанием, своей гортанной красотой и искренностью.