Энди Марино: На коне бледном

Andy Marino

IT RIDES A PALE HORSE

Copyright © 2022 by Andy Marino

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (USA) (США) при участии Игоря Корженевского и Агентства Александра Корженевского

© К. Янковская, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая
Псалтирь

1

Питер Ларкин идет по вытоптанной на снегу траншее. За спиной, на мерзкой слякоти тротуара, остается дорожка отпечатанных следов. «Считаем от солнцестояния, – думает он, – добавим двенадцать недель – и получим сегодняшнюю дату». Зима еще не ушла с северо-запада страны. По улице проезжает на велосипеде укутанный в теплую одежду ребенок: в покрышках колес поблескивает каменная соль. Следом за ним пробегает женщина – на каждой руке такое количество перчаток, что по размеру они достигли боксерских.

– Доброе утро, Ларк, – окликает она его.

– Именно такое, Джейми-Линн, – откликается Ларк.

Она, вальсируя по насыпи разворошенного снега на обочине, высоко вскидывает колени.

– Видел сегодня Мародера?

– Только что отнес ему половину наготовленного Робертой завтрака.

– Субботние деликатесы.

– Он ел с большим удовольствием. И теперь тоже кладет в кофе четыре кусочка сахара.

Нога Джейми-Линн тонет в сугробе до середины икры, и женщина изящно перепрыгивает на тротуар.

– Стремится заполучить еще один сердечный приступ.

– И разве после этого можно говорить, что он не амбициозен?

– Может, я его еще увижу.

И она спешит за угол: пары от дыхания тянутся за нею по пятам, а сама она исчезает на Маркет-стрит, направляясь к отделению «Скорой помощи» Уоффорд-Фоллс: три гаража, столы для пикника, гриль. И, конечно, светодиодная табличка, напоминающая о необходимости сделать прививку от гриппа.

– Джейми-Линн перешла на утренний ритм жизни? – доносится голос от двери магазина «Пряжа и чаи Клементины».

Ларк оборачивается и видит скрытую в тени наличников огромную неуклюжую фигуру. В полосах света мелькают забитые татуировками предплечья. Вокруг клубится и стелется ароматный дым, и Ларк принюхивается:

– Манго?

– Кокос.

Мужчина выходит из тени. Крепкий, с тщательно подстриженной бородой. У ног вьется полосатая кошка, и при взгляде на нее невольно вспоминается растекающееся пятно арахисового масла.

– Клементина, – говорит Ларк кошке, – ты мелкая проныра. – Подняв глаза, он встречается взглядом с мужчиной – тот на полфута его выше. – Когда ты успел перейти на вейп, Йен?

– Прошлой ночью. Меня просто совесть замучила. – Он кивает в сторону витрины магазина по соседству – там виднеется вывеска магазина вейпов – и понижает голос до заговорщического шепота: – Стоит мне закурить сигарету, и чувак оттуда смотрит на меня такими несчастными глазами, что у меня всякое удовольствие пропадает.

Йен лезет в карман рваных черных джинсов и достает мятую пачку «Кэмел».

– Все, что у меня осталось, я завещаю в пользу никотиновой абстиненции Питера Ларкина.

Ларк берет сигареты.

– Я в долгу не останусь. Насколько я слышал, по утрам, когда Терри забирает девочек, Джейми-Линн работает.

Йен изящно затягивается из вейпа размером с казу^[1]. Не глядя приоткрывает дверь за спиной, и Клементина тут же врывается внутрь дома.

– Что ты там тащишь?

Ларк вытаскивает из-под мышки предмет размером с противень и помахивает им перед носом Йена, позволяя его рассмотреть.

– Оловянное. Для чего его использовали – неизвестно.

Йен чуть подается вперед.

– По форме напоминает морского дьявола.

Ларк прячет сигареты в карман своего старого пуховика марки Canada Goose.

– Возможно, это когда-то было частью потолка в аптеке. – Он снова зажимает обрезок жести под мышкой. – Мир тебе, брат.

Кокосовый дым клубится над карнизом.

– И тебе.

Ларк идет дальше по тротуару мимо пустой витрины магазина – за последние полгода здесь несколько раз открывалось и закрывалось заведение, торгующее пончиками. У автоматов из «Золотого абажура» утверждали, что оно использовалось для прикрытия делишек мафии, но, если бы Ларку захотелось бросить свои два цента в копилку болтовни навечно застывших завсегдатаев у игровых автоматов, он бы сказал, что там просто были очень дерьмовые пончики. И все же, несмотря на это, на витрине по-прежнему написано «Лучшие пончики Фредди Би» – в стиле газетного заголовка XIX века. В глубине помещения, в темноте, виднеется расположившаяся на верстаке циркулярная пила. Ларк замирает, чтоб поймать и сохранить в памяти застывшее в окне отражение: затянутую вечными серыми туманами зубастую ЭКГ Катскильских гор венчает нарисованный на окне пончик, посыпанный маком.

В пустом магазине мерцают лампы. Из глубины слышится приглушенная мольба: «Да когда ж ты, на хер, включишься?!» Словно в ответ на нее свет загорается и уже больше не гаснет. Долговязый мужчина, похожий на скульптуру Джакометти^[2] – даже руки кажутся прутиками, – отворачивается от выключателя на стене. Ларк ждет. Мужчина притворяется, что не замечает его, подходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Ларк стучит костяшками пальцев по букве «Б», но мужчина даже не шевелится. Ларк вытаскивает пачку «Кэмел» из кармана и прикладывает ее к самому центру нарисованного пончика.

Изможденное лицо отодвигается от стекла. Мгновение спустя дверь магазина, где некогда торговали пончиками, со звоном открывается, и изнутри выходит, обхватив себя за плечи, дрожащий от холода мужчина. Из одежды на нем лишь джинсы да майка с логотипом группы Danzig.

– Крупп, ты попросту жалок, – говорит Ларк, – надень пальто.

Крупп выхватывает «Кэмел» из протянутой руки Ларка.

– Гнусный потворщик! – Он разглядывает пачку. – И чем я заслужил это райское наслаждение в виде… – он прищуривается и осторожно заглядывает внутрь пачки, – шести целых и одной сломанной сигарет?

– Они были любезно предоставлены Йеном Дж. Фридрихом.

– Он снова бросил?

– Переключился на вейп.

– Еще один стал жертвой пара! – Крупп втягивает воздух сквозь зубы, сильнее обхватывает себя за плечи и, покачиваясь, переступает с носков на пятку: – Сегодня дико холодно.

– Завтра будет еще холоднее. А вейп помогает бросить курить.

– И это говорит человек, который только что поделился со мной бесплатным куревом!

– Зато теперь ты официально единственный известный мне придурок, по-прежнему курящий настоящие сигареты. Серьезно, бросай курить. Это вредно для здоровья. Проведена куча исследований.

Крупп подносит пачку ко рту и выдыхает облачко пара. Затем, нахмурившись и уставившись вдаль, на виднеющиеся впереди горы, принимается хлопать по карманам забрызганных краской джинсов, полностью погрузившись в свои мысли.

Пока Уэйн Крупп все пытается определить последнее местонахождение зажигалки, взгляд Ларка скользит к вывеске расположенного рядом магазина «Крупп и сыновья: Электроника». Единственным представителем этих самых «и сыновей» как раз и является старинный друг Ларка – Уэйн.

– Как продвигается расширение компании? – спрашивает Ларк.

Так и не зажженная сигарета прыгает на губах. Крупп морщится, словно там, в горах, он только что наткнулся на важную подсказку. Как будто отсюда, с Мейн-стрит Уоффорд-Фоллса, можно выяснить что-то о происходящем в долине. Кусок оловянной пластины выскальзывает у Ларка из-под мышки, тот успевает подхватить его локтем и поднять.

Крупп наконец размыкает губы, сигарета вываливается у него изо рта и приземляется на заблаговременно подставленную ладонь.

– Сегодня должен был все это сносить, но у меня просто нет на это сил. – Крупп поворачивается и кивает в глубь помещения: у выложенной плиткой задней стены, рядом с глубокой раковиной, стоит прислоненная кувалда.

– Я должен сегодня кое-что доставить, – Ларк кладет руку на обнаженное плечо Круппа, – но, если ты подождешь до завтра, я готов зайти к тебе и обменять привилегию разрушить эту стену к чертям собачьим на десяток вкуснейших палочек моцареллы Роберты.

Крупп качает головой:

– Меня беспокоит не то, что надо работать, а кое-что другое. Здесь застыло наше прошлое. Знаешь, что я нашел за прилавком? – Он подходит ближе к окну, стучит по стеклу. Ларк убирает руку. – Одну из тех банок, в которых раньше продавали лакричные конфеты Red Vine.

– Они ведь продавались в магазине конфет?

– Раньше, после школы, мы каждый день тратили на них кучу десятицентовиков. Когда ты в последний раз ел Red Vine?

– Тогда еще Клинтон был президентом. А ты носил эту же майку.

Крупп направляется к двери:

– Зайди и понюхай банку.

Ларк неопределенно машет рукой в сторону своего дома:

– Мне нужно идти.

– Я просто сидел на полу, держал эту банку на коленях и рыдал, Ларк. У меня просто текли слезы. Ты можешь в это поверить? Сперва здесь торговали конфетами, потом открыли мастерскую по ремонту обуви, затем – шляпный магазин, после «Фредди Би». А банка все так там и стояла. Хочешь, я тебе ее отдам? Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня. – Крупп выжидающе смотрит на него.

– Хорошая идея. – Ларк изучающе разглядывает лицо Круппа: от ввалившихся глаз приятеля расходятся гусиные лапки морщинок. – Слушай, давай увидимся чуть позже, в «Золотом абажуре».

Крупп кивает на жестянку под мышкой у Ларка:

– Ты у Мародера, что ли, был?

– Купил ему штук пять завтраков.

– Субботние блюда. Мне кажется, Джейми-Линн теперь по утрам работает.

– Я тоже ее видел.

Крупп снова подносит незажженную сигарету к губам.

– Увидимся в «Абажуре».

Колокольчик над дверью звенит, и дверь захлопывается за спиной Круппа.

Ларк сворачивает за угол и направляется по Маркет-стрит на юг, оставив за спиной отделение «Скорой помощи». Из тротуара торчат корни старого почтенного вяза. Торговая улица постепенно сужается, заканчиваясь ветхим зданием с заколоченными окнами. Лишь одно открыто – и рядом с ним тибетский флаг. За этим захваченным бомжами домом виднеется припорошенная снегом низкая кладбищенская стена. Стоящая за нею женщина наклоняется, ставя к побитому непогодой надгробью венок.

– Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят семь, – восклицает она.

Ларк делает вид, что собирается снять шляпу:

– С днем рождения, Гарри.

За покрытыми ржавчиной, вечно приоткрытыми воротами вьется тропинка, усаженная по обе стороны вечнозелеными растениями. Постепенно она превращается в посыпанную гравием дорожку. Здесь царит какая-то особенная тишина. Земля под гравием размокла, и ботинки Ларка хлюпают по грязи.

Впереди вырисовывается темный силуэт нависающей над тропинкой, склонившейся над путешественником как гриф-падальщик, статуи, создающей половину хромированной арки, внезапно выводящей к расчищенному в лесу ровному участку площадью с пол-акра. В центре ее расположен скромный дом, а весь двор кажется заросшим травой рвом.

Ларк несет свою находку через весь двор, мимо еще одной диковинной статуи, представляющей собой десятифунтовое соитие проволоки и дерева: оплетенной, оплывшей, пробитой острыми шипами, прошитой ими.