– Старший сержант. За пронос на корабль без разрешения постороннего существа я должен наложить на вас дисциплинарное взыскание. Отправляйтесь в карцер, и сидите там шесть часов – одну вахту. Однако… В связи с чрезвычайностью обстоятельств последних двух дней, до этого прошу рассказать. Как вы обзавелись этим… Существом.

– Есть, сэр! Я уже два дня под утро видел… – Билл натренировался на напарнике, и рассказал чётко и бодро.

Лейтенант побарабанил пальцами по столешнице. Посмотрел он на Рона. На Билла. Снова на Рона. Сказал:

– Отбывание взыскания откладываю на завтра. А сейчас в виду явной бестелесности, и вероятной в связи с этим относительной безопасностью для контингента Авианосца вашего питомца, приказываю немедленно пойти и показать его доктору Мангеймеру, начальнику научно-исследовательского и аналитического отдела. Выполнять.

– Есть, сэр!

Показалось ли Биллу, или все совзводники вздохнули с облегчением?

Наверняка многие хотели… Погладить Рона – до того, как осмелившийся захотеть, и умудрившийся заиметь его, старший сержант отбудет выполнять приказ?!

Однако лейтенант понял это куда раньше солдат:

– Взвод! Закончить приём пищи. Дотрагиваться до существа, хоть оно и бесплотное, запрещаю! Не знаю, что скажет доктор Мангеймер, но пугать маленького пассажира огромными волосатыми лапами в татуировках незачем!

– Нет, разумеется! Ничего это существо не откусило! – Билл снова молча демонстрировал доктору, как питомец аккуратно пощипывает кусочек сахара, – Вы же, сержант, не можете его погладить? Ну вот и оно – не может материально воздействовать на тела… м-м… нашего мира, нашей реальности.

– А почему же тогда оно… Хотя бы пытается – грызть сахар?

– Ну, как учёный я сейчас точно не могу сформулировать. Но как трезвомыслящий (Относительно, конечно! Особенно – поглядев на такое!) доктор наук, могу предположить. Оно хочет сделать вам, сержант, приятное. И оно отлично понимает, что и вы хотите сделать приятное – ему.

То, что док – по-крайней мере – реалист, Билл знал и так. Когда они со странным гостем вошли в лабораторию, ассистенты, лаборанты и помощники Мангеймера восхищёнными возгласами и удивлёнными репликами дали понять, что тоже, как и пехотинцы, видят «попугая».

Док, сразу вышедший из кабинета на гомон, сразу приказал всем заткнуться, и убрать загребущие руки, тянущиеся в попытках потрогать/погладить этакое чудо. Буркнул: «Ну, я рад, что хоть одного добыли», и увёл Билла к себе в кабинет.

Там предложил сержанту сесть. Сам прошёл, и опустился за стол, заваленный фотографиями, флэшками, и Отчётами – даже на бумаге. Билл знал, конечно, что главный аналитик у них – тот ещё «ретроград и консерватор», но чтобы настолько…

– Смотрю, нашёлся-таки смельчак. Могу предположить, как именно вы, сержант, разжились новым питомцем. Но будет лучше, если вы сами, подробно и со всеми возможными деталями, поведаете, так сказать, историю приобретения.

– Да, сэр. Ну, собственно, я видел птиц ещё прошлой ночью. А сегодня… – Билл, чётко формулируя, (После напарника и лейтенанта третий рассказ – буквально отлетал от зубов!) рассказал, что увидел, что подумал, чего страстно захотел, и что сделал.

Доктор не перебивал, оглаживая подбородок, и глядя поверх чуть приспущенных на нос очков (Да, годы брали своё, и Мангеймеру пришлось для чтения обзавестись этим старинным приспособлением, «не царапавшим», как он объяснял окружающим, «радужку».) то на Билла, то на его питомца. Когда Билл «иссяк», спросил:

– Значит, «очень понравился»? И вы, сержант, его просто – пригласили?

– Ну да. Так и было. Он… очень красивый! Хороший. И умный. – как бы подтверждая это, странный питомец засунул изогнутый клюв прямо Биллу в ухо, и тот снова разулыбался, – Ну, видите?!

– Вижу. Никогда бы не поверил, если б не видел. Идёмте-ка.

Исследования нового питомца на всех возможных приборах и сканнерах ничего не дало. Вернее – дало чертовски мало, потому что как выразился Мангеймер, «Отрицательный результат – тоже результат. Но – не в нашем случае!»

– Так что, доктор? Он… э-э… Нематериален?

– Именно так. Абсолютно. Конкретно. Безусловно – нематериален.

Но то, что он каким-то образом проецируется на молекулах воздуха внутри корабля – сомнений нет. То есть – в вакууме его наверняка не видно. Но вот как, и что проецирует это изображение… Я до сих пор в недоумении: каким это образом мы все видели и видим этих созданий. (А видели, оказывается, почти все! Но, естественно, все и побоялись заикнуться хоть кому-нибудь об этом. Чтоб, стало быть, не списали. По болезни. С психическими расстройствами в космосе делать нечего! Прецеденты известны.) И ещё более интересный вопрос: как вы, сержант, с ним общаетесь, если оно не слышит вашей – Да и ничьей! – речи?

– Ну… Насчёт слуха, наверное, ваша правда, доктор, сэр. Он вряд ли слышит, если бесплотен. Но он… Понимает меня! Точно вам говорю: понимает! Мысли мои читает, что ли… Но вот – понимает! И даже чует, что он мне… Очень понравился! И он… Словно передаёт и мне – часть своей приязни. Я ему тоже… Понравился! А он… Правда, красивый?

– Да красивый, красивый… Настоящий «лапочка», как сказала доктор Забитцер. И то, что вы ему тоже, несомненно, нравитесь, понятно и ежу.

Но проблема не в этом. Проблема в том, что вы – всё ещё сержант морской пехоты. То есть – кадровый военный. И согласно чертового Устава, не имеете права на… Домашних питомцев. Даже вот таких – нематериальных. Потому что: во-первых – отвлекающий фактор. А во-вторых – вы с ним вносите «ненужную суету и нездоровый интерес среди персонала», как сказал бы наш любимый крючкотвор от бюрократии – полковник Саймон.

– Господин доктор, сэр… А не могли бы вы попробовать… Уговорить полковника Саймона – сделать в данном случае исключение? Отступить от пунктов Устава? Ведь ребятам… Да и штатским – наверняка будет чертовски приятно посмотреть на него?

– Хе-хе… Будет-то – точно будет.

А вот отступить от параграфов Устава… Хм. Попробовать уговорить, конечно, можно. Этот паршивец и правда – симпатичный. И если, скажем, держать его где-то в… Ну, например, общественном, общедоступном месте, типа комнаты рекреации – то есть, Оранжерее, где все смогут смотреть на этого «лапочку», и заряжаться, так сказать, любовью к природе, и всему живому и прекрасному…

И где он не будет «отвлекающим фактором», когда вы будете на Заданиях…

Чёрт возьми, сержант. Ваша мысль мне понравилась.

Почему бы и не попробовать?

– Нет, разумеется! Ничего это существо не откусило! – Билл поспешил убрать сахар обратно в нагрудный карман, – Оно – бесплотно. Да вы и сами видите, полковник! Кусочек же – остался точно таким же, как до «кусания»! – док Мангеймер уже начал тихо сатанеть, но внешне старался этого не показывать – знал, что так будет только хуже.

Полковник же Саймон сопел, сердито хмурился и поджимал губы. Но высказался категорично:

– Нет! Пусть нам и не грозит «заражение» его микробами-вирусами-бациллами, и он, как вы говорите, может поспособствовать «поднятию боевого духа и настроения контингента», я на себя такую ответственность взять не могу!

Пусть решает генерал!

Генерал Лусек не торопился озвучить своё решение. Снова спросил:

– Так, говорите, доктор, абсолютно нематериален?

– Абсолютно. – доктор Мангеймер, которого только что с большим знанием дела «доставал» полковник Саймон, и который сейчас в двадцатый раз вынужденный повторять свои аргументы, старался сдержаться, и не вспылить.

Не-ет, это – не Шемпп, который обычно ситуацию чётко «просекал», и верно «оценивал боевую обстановку» за доли секунды. Тут надо – разжёвывать, и методично вдалбливать! В тупое и твёрдое, заспиртованное в параграфы Уставов и Методических Руководств, солдафонское мировоззрение!

Генерал встал из-за стола. Не торопясь обошёл вокруг сержанта Хинца, так и стоявшего посередине кабинета.

Сержант, как и его питомец, тихо, и, словно выпрямив тельце по стойке «смирно», сидящий у того на плече, только поворачивали головы: Билл – как положено по команде «Равнение направо! Равнение налево!», птица, косясь на кучу блестящих регалий на груди генеральского мундира – с явным подозрением.

Генерал, не найдя в осматриваемых ничего принципиально нового, буркнул:

– Ваша правда, доктор. Симпатичный. Процессу релаксации и отдыха, да и – развлечения личного состава, явно поспособствует. Вот только…

Как вы, док, предлагаете этот «неизвестный науке, и неисследуемый никакими приборами» вид, назвать?

– Предлагаю их вид назвать – «Разбиватели». – заулыбавшийся доктор позволил себе чуть расслабиться. Потому что, похоже, плотина предубеждённости и приверженности букве Регламентов, сломлена!

– Это почему? Они же вроде… Никак «Рональду Рейгану», да и вообще – никому, не навредили? В-смысле, ничего не поломали и не разбили в буквальном смысле?

– Верно, в буквальном – не разбили. Зато вот в фигуральном!..

Моё представление о способах существования организмов, или существ во Вселенной – точно разбили! Про любимых лаборантов и помощников – и не говорю…

– Хм-м… Если честно – моё здравомыслие – тоже. – генерал позволил себе постучать пальцем по вспотевшему лбу, – Однако, раз вы абсолютно убеждены, что это… существо… Добровольно осталось с сержантом, и даже слушается его, у меня нет оснований вам не верить. Как и самому сержанту. – Билл поторопился отрапортовать:

– Так точно, господин генерал, сэр! Он сам. Остался. И слышит, и слушается.

– И питается, вы говорите…

– Да, сэр. – Мангеймер криво усмехнулся, – Мы до сих пор точно не можем этого утверждать, но… Раз он до сих пор с нами, остаётся предположить, что тех… э-э… эманаций радости и приязни, что излучает мозг сержанта – его питомцу достаточно. Чтоб оставаться с ним. И этим – и питаться.

– Н-да. – генерал, неторопливо ходивший взад-вперёд, заложив руки за спину, по дорожке у стола для совещаний, снова остановился перед лицом Билла. – Сержант. Вы с момента начала… э-э… Общения… Ощущаете… Дискомфорт?

– Никак нет, сэр! Скорее… Наоборот: подъём и радость. Ну, что Рон – со мной!

– Понятно. Что ж. – генерал окончательно разрушил стереотип мышления доктора, считавшим его безропотным рабом Великих Бумажек. – Не вижу препятствий к тому, чтоб оставить это бесполое и бестелесное существо… Призрак… На корабле. Но!

Вы, сержант, и… э-э… Ты, маленькая симпатичная птица, – теперь генерал стоял перед плечом, на котором сидел разбиватель, и обращался уже непосредственно к нему, – должны учитывать вот что.

Старший сержант Хинц – солдат. Боец. То есть, он выполняет боевые задачи – как самостоятельно, так и в составе своего подразделения! И ты… э-э… Рон, должен понимать, что, если ты будешь жить с ним, в его каюте, или сидеть у него на плече во время заданий, это может плохо кончится! Для сержанта – в первую очередь!

Скажем, на задании он отвлечётся на долю секунды, подумав, как ты там, один в каюте… Или, если ты на плече – захочет убедиться, что с тобой, Рон, всё в порядке, и повернётся, взглянув не туда, куда должен во время боя, а на тебя. И его тогда могут убить!..

Вот если бы ты согласился, скажем, оставаться на Авианосце, в, например, Оранжерее – там полно настоящих растений и цветов! – в те моменты, когда сержант будет работать, – то – да! В этом случае я бы не возражал, чтоб ты, Рон, оставался с нами.

На Авианосце.

Да и смотреть на тебя ребятам во время отдыха от вахты было бы приятней именно там. В оранжерее. Потому что толпиться в коридоре, и каютке сержанта… Он тогда и отдохнуть-то не сможет. Нет, это – не дело. А вот если в Оранжерее – это позволит избежать ненужных проблем и хлопот.

Ну как, согласен ты остаться с нами на этих условиях?

Умный глаз, обращённый прямо на генерала, моргнул. Раз, другой.

Затем птица кивнула.

Доктор Мангеймер – вот уж чего раньше от него никто не слышал! – явственно буркнул себе под нос: «Твою мать!..»

Билл почувствовал, как сердце сжимает тёплая и мягкая волна: Рон согласился!