Стоило направиться к выходу, свершилось из ряда вон выходящее событие. Мое помешательство, видно, стало прогрессировать, так как здоровый человек едва ли смог описать то, что увидела я. Сначала отперлась дверь крохотной подсобки. Из нее кубарем вылетел парень. Он едва не прополол носом туалетную плитку, но удержал равновесие и вырос в метре от меня. Пришелец обаятельно улыбнулся, изображая смущение, будто поскользнулся на банановой кожуре, а не нарушил законы материального мира.

Ввиду некоторых обстоятельств здравая человеческая реакция «бей или беги» сбоила, поэтому все, что я могла сделать – это запомнить внешность потенциального вредителя.

«Пригодится для составления разыскной ориентировки», – подумала я, не сводя глаз с ухмыляющегося лица.

Под метр девяносто… Около того, ведь мне приходилось запрокидывать голову. Косая сажень в плечах, незнакомец был ладно сложенным, будто вышел из непристойных фантазий моих бывших одноклассниц. Возрастом тянул лет на двадцать-двадцать с небольшим. В водянисто-голубых глазах плясало по чертенку, а пшеничные волосы волнами ложились назад. Отточен, как античная скульптура. И гардероб оттуда же – из одежды на блондине не было ничего, кроме белой ткани, замотанной на бедрах.

Исследования показывают, что у человека притупляется настороженность перед красивыми людьми – меня не тянуло стать частью статистики. Я спросила:

– Ты извращенец?

Отличительной чертой чудно́го парня, кроме гипотетической способности уменьшаться, являлись крайне выразительные темные брови, что придавали улыбчивому лицу больше живости. Собеседник приподнял их и засмеялся:

– Ну, конечно-конечно, сортирная принцесса. Ты сделала такой вывод, основываясь на моем появлении из укромного местечка в женской уборной?

– Основываясь на том, что ты в одной простыне.

Повисла тишина. До меня с опозданием дошло, что находиться тет-а-тет с подозрительным типом в туалете забегаловки – игра наперегонки с судьбой. Начало чего-то более опасного, чем стычка с жадной гопотой.

Собеседник полюбовался своими босыми ногами, словно видел их впервые.

– Простыня – постельное белье, а не нижнее, – зачем-то добавила я. Сбежала бы, но не могла, будто чувство страха еще не изобрели.

– Могу избавиться от одеяния, если оно оскорбляет вкус туалетных утят… – Провокатор демонстративно потянулся к ткани.

Я развела руками:

– Обойдусь без твоего щедрого акта эксгибиционизма. И прошу не давать мне прозвищ. Я не перевариваю уличных погонял. Тем более от незнакомцев.

– Значит, будем знакомы. Ян. – Он подал правую руку, и я заметила татуировки на фалангах указательного и среднего пальцев в виде римской семерки и ключа. – Рад встрече, Иголочка.

– Вера, – ответила я, игнорируя рукопожатие, – какая еще «Иголочка»?

– У тебя волосы слиплись в сосульки. Похожа на дикобраза.

Протянутую для знакомства руку Ян направил выше и, как ветерок, едва дотронулся до влажных прядей. Я впала в ступор.

– Мгм… – Бледная лазурь глаз разочарованно потухла. – Ничего особенного. Макет как макет.

«Что несет этот умалишенный? Какой еще макет? Умею же я нарываться на неадекватов…»

– Выскочить из ведра тоже много ума не надо. – Я смерила его саркастичным взглядом. – Ни-че-го о-со-бен-но-го.

Мы молчали целую вечность, буравя друг друга взглядом. В реальности прошли секунды. Парень-из-подсобки набрался сил, выпрямился и сотряс рукой воздух:

– Честь имею, Иголочка.

– Постой.

Ян не ожидал, что я остановлю его. Да и я, чего скрывать, не планировала. Вырвалось. Парень, может, и был психом, но состоял из крови и плоти, а значит, без одежды на морозе не протянул бы и пяти минут. В нерешительности я стиснула и разжала кулаки. Пересеклась с пришельцем взглядом: он склонил голову, как породистый щенок, брошенный на улице, и тем не оставил мне выбора. Я закатила глаза, рывком раскрыла молнию баула и развела края в стороны. Шагнула в сторону и ткнула пальцем в содержимое сумки:

– Не бог весть что, конечно, я работаю не в доме мод. Но тебе нужна теплая одежда, чтобы вернуться в палату или тюремную камеру… не знаю, откуда ты там. В общем, найди себе что-нибудь впору.

Ян не отрывал от меня взора. То была не игра в «гляделки», а попытка расколоть. Искал подвох? Я закатила глаза и прибавила:

– Это бесплатно.

Устроившись на раковине, припала спиной к зеркалу и, не сдержав зевоты, буркнула:

– Горит сарай – гори и хата.

«Олежа не обратит внимания на пропажу двух-трех шмоток в свете недавних событий, – решила я. – Веру Беляеву пора отпевать, зато свихнувшийся блондин выживет».

– Тронут твоей заботой, – улыбнулся Ян. Он с минуту рылся в вещах, вытягивая то штанину джинсов, то рукав из лайкры. Надо же, избирательный.

Иной на его месте надел бы то, что подошло, и был таков.

Я встрепенулась и открыла глаза.

Обнаружила себя на прежнем месте – задремала, пока Ян переодевался. Дамская комната пустовала, кроме одной запертой кабинки. Потерев слипшийся глаз, я спустила ноги на пол. Расстегнув сумку, попыталась угадать гардероб Яна. Не хватало мужской рубашки в стиле бохо – той, которую я прозвала покорителем шестидесятилетних сердец, – брюк с цепочкой и темно-серого осеннего пальто. Едва ли батистовую рубашку с вырезом до пупка можно было назвать зимним вариантом. Надеть ее было равноценно выходу в мороз голым.

Щелкнула заслонка закрытой кабинки. Я успела придумать шутку про то, что переодеваться, запираясь от спящей девушки, необязательно, если она – не мужчина из подсобки. Но под шум сливающейся воды оттуда вышла крупная женщина. Шутку я рассказывать не стала.

Перед уходом, закинув баул на плечо, я посмотрела на металлическую дверь комнаты с уборочным инвентарем, откуда кубарем вывалился некто по имени Ян. Сердце забилось ритмичнее, как удары колес неисправного поезда в утреннем метро. Не знаю, прозрением было мое состояние или галлюцинацией на фоне недосыпа, но абсурдное знакомство показалось мне связанным со сном про многоэтажку.

* * *

Я ехала на заднем сиденье «Мерседеса»; салон провонял сигаретным дымом так, что даже «елочка» на зеркале заднего вида не справлялась со смрадом. Водитель вез нас с Олегом и его напарником по шоссе. Пейзаж за тонированным стеклом напоминал раскраску, которой не коснулись фломастеры: бежевый снег, дома, одежда прохожих и голые деревья проносились перед глазами, как ворох бесцветных штрихов. Я отвернулась от окна и бросила взгляд в зеркало заднего вида: водитель смотрел на дорогу, а Олежа что-то набирал на сотовом.

Он молчал весь оставшийся путь после того, как забрал меня с парковки торгового центра. Мне удалось попросить у менеджера забегаловки мелочь на таксофон, и я связалась с Лысым, чтобы рассказать о ночном происшествии. Олег выслушал, спросил, где я нахожусь, и вот мы здесь. Оценив мой внешний вид, начальник назвал водителю мамин адрес. Я представила, как стащу промокшие ботинки, по дороге избавлюсь от прилипших лосин, водолазки, наберу ванну и растворюсь в горячей воде. Одно лишь воображение согревало и успокаивало.

Олег приподнялся и засунул телефон в карман пиджака, после сел, одернул полы пальто и пригладил цыплячий пушок на макушке. Не глядя на меня, он спросил:

– Ты сказала, что тебя ограбили. Не обидели хоть?

– Нет, паспорт я просушила, а личные вещи не тронули, – ответила я, вспомнив про «Беляевых в Анапе».

– Я о другом тебе толкую. – Олежа кашлянул в кулак. – Судя по твоему описанию, гопота гопотой. Еще и вооружены. Ты ж по сравнению с ними – мелочь пузатая. А этот амбал, как его… Борямба, он же мог тебе сломать чего-нибудь в натуре. Хрупкая девка – легкая мишень для трусливой шпаны…

Потерла левую руку – не сломал, и хорошо. И тут меня как кипятком ошпарило. Я натянулась, словно струна, и медленно повернула голову на Лысого. Он что-то говорил, но, заметив выпученные от страха и злости глаза, прервался и спросил с улыбкой:

– Ну чего зенки-то вылупила?

– Олежа, это же был ты.

Люди Олега напряженно заерзали на сиденьях.

– Ч-что? – растерянно хохотнул начальник. – С дуба рухнула? Я десятый сон видел, пока ты не набрала…

– Я не называла имени рослого, – сказала, отодвигаясь от Олежи к дверце: деревья и здания проносились с такой скоростью, выпав на которой из автомобиля, я бы неминуемо разбилась. Из «Мерса» не было выхода, как с подводной лодки. – Ты не мог знать, что его звали Борямбой… только если не ты…

Губы лысого, как у старой ящерицы, побелели, вытянувшись в линию.

– …только если не ты их нанял.

Олег ударил по коленкам, заставляя меня вздрогнуть:

– Это все твоя мать виновата, Вера! – заявил он. – Неблагодарная! Вынудила меня так поступить с тобой, понимаешь? Клянусь, я не хотел, но твоя мать… подлая дура…

Я сориентировалась и подергала ручку автомобильной двери. Не поддалась. Водитель вдавил педаль газа, а телохранитель, просунув руку, отломил кнопку выключения замка – видимо, крючок, который блокировал дверь, был изначально сломан.

Я оказалась заточена.

– Никуда ты не пойдешь! – рявкнул Олег, дернув мой ремень безопасности. Я попыталась открыть дверь с его стороны, но в лоб ткнулся холодный металл. – Не вынуждай испортить обшивку твоими мозгами.

«Мама…» – пронеслось в голове.

– Что ты сделаешь со мной? – спросила я, едва ворочая языком.

Олег передернул плечами, опустив пистолет на уровень моей груди. Он колебался – я ухватилась за возможность переубедить его и вкрадчиво произнесла:

– Олег, ты уверен, что готов на убийство?

– А ну заткнулась! – приказал телохранитель. Я оказалась на мушке его пистолета. – Мы сами, Олег Палыч. Не переживайте об этом. Наша работа. Девка – не девка, а проблема как-никак. Проблему устраним.

Если у Олежи и дрогнула бы рука, то у прожженных уголовников – едва ли. Я замолчала, оценивая обстановку. Лысый выпустил воздух через нос и кивнул шоферу:

– Едем на фабрику.

Улыбка, возникшая на губах подчиненного после этих слов, расставила все по местам. Было нетрудно догадаться, что фабрика – особое место, откуда из четверых пассажиров назад вернутся трое.

Я припала к спинке сиденья, глядя в одну точку перед собой. Кровь стучала в висках, подрагивали пальцы, желудок сжимал страх. Ресницы вздрогнули – из левого глаза вытекала холодная слеза.

После трагедии, случившейся с отцом, в мозгу обрубило канатики, связывающие реальность и мое эмоциональное состояние. Я не сошла с ума, не впала в депрессию, но меня практически невозможно было обрадовать или впечатлить, маленькие удовольствия не приносили мне счастья. Я не ассоциировала себя с окружающим миром, будто он перестал существовать после смерти отца, и искаженно оценивала происходящее, хотя выглядела как обычный, пусть и немного циничный человек.

Абсурд – вспомнилось, как родители сослали меня в детский лагерь. В первый день я слезно просилась домой, но не заметила, как подружилась с ребятами и на прощании не хотела уезжать. С жизнью и смертью выходило так же: в начале жаждешь конца, а в последние минуты оттягиваешь смену.

Мне так хотелось узнать у Олежи, почему маме вдруг стало все равно настолько, что она закроет глаза на это, но язык прилип к небу. Не могла и звука издать.

До территории заброшенной текстильной фабрики добрались в сумерках. Седан развернулся на пустыре и затормозил. Свет фар облил стену разрушенного здания из красного кирпича.

Олег приказал водителю не глушить мотор, а ко мне обратился, боясь заглянуть в глаза:

– Вылезай. И без глупостей. Территорию окружают тысячи гектаров леса. Населенные пункты далеко. Сбежать при такой погоде не получится – а мы тебя быстро догоним на четырех колесах. Поняла?