Наталья Дмитриевна отдавала последние распоряжения насчет ужина. За последние десять лет она практически не изменилась. Седина лишь немного коснулась ее волос, да стала едва заметна сетка морщинок под глазами. Даже располнела она не сильно, видимо, сказывалась ее неуемная энергия, которая не давала набирать лишнее организму. Сегодня она надела бордовое платье, которое подчеркивало ее белоснежную кожу и темные волосы. Длинные сережки с рубинами, подаренные Михаилом Александровичем на последние именины, блестели в лучах заходящего солнца.

– Матушка, какая ты у нас красавица! – воскликнул Лев.

Наталья Дмитриевна подняла голову и увидела молодых людей: одного – высокого, стройного, светловолосого, с тонкими чертами лица и другого – темноволосого, ростом чуть пониже, но тоже стройного, одаренного природной грацией. Таких разных, но таких дружных. Улыбка осветила лицо женщины.

– Мальчики, какие вы стали статные, прямо загляденье. И когда же вы успели вырасти? Подойдите, я вас обниму.

Женщина почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Молодые люди улыбнулись и приблизились.

– Левушка, ты готов праздновать именины? – спросила Наталья Дмитриевна своего сына.

– Готов, конечно. Хотя мне кажется, что Жора готов гораздо больше моего, – рассмеялся молодой человек.

Наталья Дмитриевна перевела взгляд на Жорку и прищурилась, от него и в самом деле исходило настолько сильное возбуждение, что казалось, его можно пощупать.

– Тише, тише, дорогой Георгий, – обратилась к Жорке женщина. – Хватит и на твою долю праздника. Не забывай, что сегодня именины Левушки, держись, пожалуйста, скромнее. И на рожон не лезь, особенно это касается девиц Толстоноговых. – Она протянула руку и потрепала юношу по щеке.

Жорка сразу сник, но виду старался не подавать. Он расцеловал руки женщины и только сказал:

– Не волнуйтесь за меня, Наталья Дмитриевна. Я вас не подведу.

Женщина улыбнулась, еще раз провела рукой по щеке юноши и, подхватив под руку Льва, отправилась на крыльцо. Жорка поплелся следом.

Солнце катилось вниз, за густой, пряный лес, за зеленые холмы. Августовский ветер – уже не теплый, летний, но еще и не прохладный, осенний, – приятно обдувал лица встречающих. Наконец на холме показалась первая повозка, в ней, кокетливо придерживая шляпки, смеялись девицы Толстоноговы – премилые двойняшки, в которых по уши был влюблен Жорка. Он еще не решил, кто ему нравится больше, Ольга или Ксения. Иногда он и вовсе их не мог различить, до того они походили друг на друга. «Была бы моя воля, я бы женился сразу на обеих и голову бы не морочил», – думал Жорка. Вслух он, правда, не позволял себе высказывать таких вольностей, а мысленно уплывал в танце сначала с Ольгой, потом с Ксенией. Таким томным размышлениям он любил предаваться, лежа под раскидистой березой, посвистывая и глядя на голубое высокое, бесконечное небо. Это Жоркино времяпрепровождение Лев на былинный манер называл «подпитаться от земли русской». И когда Жорка убегал из душной классной комнаты в сад, Лев, смеясь, кричал ему вслед:

– Подожди меня, я тоже хочу подпитаться!

Мальчики укладывались под дерево и молча созерцали окружающую их природу. Лев то и дело вздыхал и не мог долго оставаться в таком недвижимом состоянии. Жорка же, напротив, разваливался, ленился и только щурился на солнце.

– Что ты все вздыхаешь? – как-то спросил он у друга.

– Не знаю, мысли какие-то тревожные.

– О чем же?

– Вчера про крестовые походы читали. Вот неужели ты не думаешь об том? – Жорка отрицательно мотнул головой, а Лев продолжал: – Я думаю, какие храбрые люди шли в крестовый поход сражаться за Иерусалим, какие чистые и идеальные у них были помыслы.

– Я думаю, что они не храбрые, а бестолковые, – парировал Жорка.

Лев посмотрел на него с ужасом.

– Сам посуди, жили они себе в своей Европе, растили детей, засевали поля. А потом неожиданно их принудили тащиться через полмира, чтобы умереть за какую-то мифическую цель. А помыслы у них вовсе были не идеальные, а корыстные. Сколько добра они себе потом домой притащили. Я имею в виду тех, кто жив остался.

– Почему же ты высшую цель называешь мифической? – Лев покраснел, он не любил, когда Жорка сталкивал мысли Льва с высокодуховных и идеалистических до приземленных. А у Жорки все к этому сводилось.

– Потому что в их обычных жизнях им этот Иерусалим совершенно был не нужен. Им хотелось быть рядом с женами, детьми и родителями.

– А как же погибнуть славной смертью во имя чего-то священного и важного? Как рыцари в средние века в Англии?

– Не, – мотал головой Жорка, – глупости. Говорю же тебе – нет ничего важней жизни. Вот это и есть высшая цель.

– То есть для тебя простое существование является высшей целью? А стремление улучшить жизнь людей является бессмысленным?

– Я думаю, что навязывание любых идеалов – бессмысленно. Ты будешь удивлен, Лева, но в моем понимании мира все просто – нужно просто принять законы и следовать им без исключений, дать право людям самим решать свои вопросы и просто от них отстать, – пожал плечами Жорка.

Они замолкали и оставались каждый при своем мнении. Такие споры нисколько не вредили их дружбе, а только укрепляли ее. Жорка оказался смышленым мальчуганом и довольно быстро схватывал все, чему учился в доме Демидовых. Наталья Дмитриевна уделяла учебе много времени, и Жорка старался ее не подводить. Он прекрасно справлялся с точными науками, особо не тратя на них времени, от чего Лев возмущался и подтрунивал над другом, поскольку ему, Льву, приходилось заниматься зубрежкой, без нее он никак не мог запомнить. Французскому и английскому Жорка так же легко выучился, в доме то и дело говорили на этих языках. Правда, поначалу у него никак не выходило письмо, и он стонал, глядя на красивый витиеватый почерк Льва.

– Я вот в толк взять не могу, на кой черт этим хранцузам столько ненужных букв в каждом слове. Не язык, а кошмар, – бурчал он, но со временем и французский оказался ему по силам.

Чтение скучных толстых книг не приносило Жорке счастья, он искренне не понимал Льва, который мог целыми днями, а то и ночами сидеть с невзрачным томиком, испещренным мелкими буквами. Но со временем он заметил, что за этим наискучнейшим занятием проводят огромное количество времени те взрослые и сверстники, которые наведывались в барский дом. Они с жаром, не свойственным им на первый взгляд, ввязывались в дискуссии, доказывая правдивость своих слов, вели себя недостойнейшим образом: вскакивали, размахивали руками, иной раз хлопали дверьми, уходя и тут же возвращаясь с новым набором аргументов в пользу своего убеждения. В основном так вели себя взрослые, а дети впитывали подобное поведение, тихо наблюдая из своего угла. Когда Лев и Жорка стали чуть старше, к подобным спорам их стал привлекать Михаил Александрович. Густым басом он спрашивал:

– Дети, изложите ваше мнение по этому вопросу – прав Вольтер или нет?

Льву становилось плохо, когда он не мог ответить, поскольку не держал еще необходимой книги в руках. Он бледнел и не мог вымолвить и слова под горящим взором отца. Жорка сразу приходил на помощь другу, ясно и громко отвечал:

– Давеча мы беседовали со Львом на данную тему. Лев считает, что Вольтер несомненно прав касательно нее.

От столь наглой лжи щеки Льва вспыхивали алым цветом, но признаться отцу, что эту книгу еще не читал, сил не было совсем. После столь ужасного конфуза мальчик с невиданной ему страстью бросался читать книгу, чтобы быть готовым в следующий раз к дискуссиям.

Жорка же наоборот ничего не читал, он слушал полемику взрослых, делал выводы, запоминал суть, имена и даты. Но главным его козырем было то, что он мог мгновенно сориентироваться и выдать ответ, который хотели услышать взрослые, не вдаваясь в конкретику.

Постепенно из забавного деревенского зверька он превращался в «деревенский бриллиант», как его называли друзья Натальи Дмитриевны и Михаила Александровича. Он был противоположностью Льва – быстрый, хваткий и обаятельный. И если поначалу соседи к подобной «игрушке» относились скептически, то со временем стали говорить о Жорке как о находке и отмечали современные взгляды Демидовых: дескать, они в русской деревне сумели пойти в одну ногу со всей Европой.

Зимой в город ездили редко, Лев был слаб здоровьем и плохо переносил поездки, да и в целом московский воздух. В Петербург, в столицу, его вообще никогда не вывозили, боялись. Наталья Дмитриевна и Михаил Александрович уезжали в сезон на пару месяцев, но по сравнению с остальными представителями знатных фамилий охотнее проводили время в деревне со своим горячо любимым чадом. Наталья Дмитриевна со свойственной ей энергией занималась с мальчиками и учила их всему, что знала сама. Жорка сначала внутренне сопротивлялся, стонал и стенал, но потом смирился и поплыл по течению: русский, французский, география, арифметика, танцы, стихи, рисунок, верховая езда, летом – плавание, а еще музыка.

Музыки было настолько много, что Жорка был вынужден научиться худо-бедно играть на пианино, с недостаточной страстью, как говорила ему Наталья Дмитриевна. Научился петь, а точнее подпевать Льву, у которого был прекрасный голос. Правда, женщина морщилась, сама того не желая, когда Жорка затягивал «А-а-а-а-а-а-а», но от мальчика не отставала и заставляла работать его с еще большей энергией.

Иногда Жорка чувствовал зависть или ревность ко Льву или к его талантам. Но даже ребенком он понимал, что жить в барском доме ему нравится гораздо больше, чем проводить время с отцом, который никак не выражал радости, когда мальчик наведывался по воскресеньям. Поэтому он тушил в себе недостойные чувства и старался быть благодарным. Благодаря своему незлобивому и веселому характеру Жорка научился искренне и беззаветно любить своего друга и все семейство Демидовых.

И вот он, пятнадцатилетний юноша, переминаясь от нетерпения, жаждал увидеть сестер Толстоноговых, выглядывая из-за плеча именинника. Откликнувшись на немое томление Жорки, из-за угла показалась коляска, в которой сидели Иван Петрович и Мария Васильевна – старшие представители династии, напротив них в светлых летних платьях восседали Ксения и Ольга. Они смеялись и, заметив встречающих на крыльце, стали энергично махать молодым людям, после чего сразу были одернуты строгой, затянутой в тугой корсет матерью.

Жорка, когда увидел смеющихся девушек, не сдержался и издал восторженный писк.

Наталья Дмитриевна и Лев одновременно обернулись.

– Георгий, о чем я тебя предупреждала накануне? Помни о приличиях.

– Конечно помню, – а сам задышал еще быстрей и глубже.

Наталья Дмитриевна кивнула и улыбнулась. Ей было забавно смотреть на румяные от юношеской страсти щеки Жорки, на его нетерпение и предвкушение праздника, но также она почувствовала, что наступило время неприятного разговора, который необходимо устроить завтра же. Нужно объяснить мальчику, что жить в мире, в котором будет жить Лев, у него не получится. Да, она определит его в реальное училище, а Михаил Александрович похлопочет за место чиновника, но, пожалуй, это все, что они смогут для него сделать. Нужно рассказать, что ни один отец из их круга не согласится выдать за него свою дочь, как бы хорош и привлекателен ни был Георгий. Нужно предупредить его, пока он не наделал глупостей из-за своего горячего и трудно управляемого нрава. Она вздохнула и потрепала его по щеке. Юноша расплылся в улыбке, от которой в груди Натальи Дмитриевны заныло. Ох как не хочется объяснять этому очаровательному шалопаю, что жизнь его не будет наполнена балами и девицами, а нужно будет непомерно трудиться, чтобы обеспечить себя и будущую семью.