Тихая и жестокая, с множеством смыслов, которые невозможно понять, с отсутствием видимого сопротивления, с правильными словами и мерзкими делами. Американцы и поляки сами старались не воевать – они послали на самые грязные дела людей из дивизии Бандеры, дивизии Шухевича или вспомогательной полиции. На улицах Киева было относительно тихо, если не считать блок-постов, да и их было немного, но это было только видимостью. Надо было помнить, что за тобой постоянно следят, что, может быть, именно за тобой следит объектив камеры беспилотного летательного аппарата или самолета разведки и управления, висящего над городом. Киев стал городом тихой, сочащейся из всех щелей злобы и ненависти – где одна половина города ненавидела другую, и одни считали других пособниками оккупантов, а другие первых – азиатским быдлом. В этом теперь был весь Киев – некогда древний, элегантный, раскинувшийся по обеим берегам Днепра город с каштанами, с Крещатиком, с мостами и с пляжами, очаровательными девушками. Когда началось – Киев почти не пострадал, по нему не наносили ударов, в отличие от Одессы, Севастополя, Донецка или Харькова – но как-то так получалось, что он пострадал при этом больше всех. Оккупантам удалось убить душу Киева, превратив его из того, что было – в город взаимной тихой ненависти, в город, где живут глубоко чужие и даже чуждые друг другу люди.

Вот за это Тахиров оккупантов простить и не мог.

Хотя иногда и задумывался – а может, это не американцы с поляками, может, это они сами убили свой родной город, точно так же, как убили до этого родную страну. Может быть, и так… нельзя безнаказанно убивать родной город и родную страну… и нет им прощения за то, что они сделали. Каждый выгребает по делам его.

Приняв десятиминутный ледяной душ, он оделся – привычка, терпеть не мог быть неодетым, потому что могло получиться так, что в любой момент придется спасаться, – прошел на кухню, поставил на газ сковородку. Газ, как ни странно, был – Россия продолжала поставлять его. Может быть, так и лучше.

Когда на масле зашкворчали разбитые яйца, на кухню вошла она. Он бы не хотел этого сейчас, потому что чувствовал себя виноватым перед ней и не знал, что ей сказать. Получалось так, что он ее использовал и бросил – да не только бросил, но еще и подставил. Это было подло… и никакой оперативной необходимостью тут не отговоришься…

– Уходишь? – спросила она

– Да… – коротко ответил он, смотря, как на сковородке застывает бело-желтый узор.

– Надолго?

– Не знаю…

Она пододвинула колченогую, оставшуюся на этой сверхсовременной кухне еще с давних времен табуретку, села так, чтобы смотреть ему в глаза. Она была выше его на голову, при этом училась на три класса младше… в школе над ними постоянно насмехались из-за этого, и смотреть ему в глаза было сложно, тем более что он этого не хотел.

– Зачем все это?

Он не ответил.

– Ах, да… Восточный мужчина… Я совсем забыла. Когда надо – пришел, когда надо – ушел. Извини…

– Ничего… – тяжело сказал он, чувствуя, как давит в груди.

– Может, хватит?

– Что ты предлагаешь?

– Давай уедем! Куда-нибудь… ты же немец, тебя в Германии примут. Куда угодно уедем, я с тобой поеду.

– А это – что?

– Да черт с ним! Черт с ней с квартирой, со всем…

– Я не про это…

– А про что?

– Про то, что за окном.

Она отвернулась.

– Опять…

Он ничего не ответил, просто нечего было.

– Что тебе нужно? Что тебе нужно от жизни, Вова?! Ты как одинокий волк, тебе это все не надоело? За кого ты воюешь, посмотри! Посмотри – вот им ничего не нужно. Им ничего от тебя не нужно, понимаешь, и жертвы твоей – им от тебя тоже не нужно. Если тебя убьют, то просто растворят в кислоте, и ничего от тебя не останется на земле, ты это понимаешь!? И от меня – тоже ничего не останется! Ты воюешь за свои мифы, за тени прошлого, за призраков! За историю, которая поросла быльем! Давай уедем!

Он ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел перед собой – и очнулся, вернулся в этот мир только тогда, когда в кухне отчетливо запахло горелым…

– Вот что… Давай уедем. Только не в Германии, в Ростов… Не хочу в Германию.

– Правда?

– Правда.

– Правда-правда?

Он не принял ее игривого тона.

– Слушай внимательно и запоминай. Продай все, что можешь продать за день. Потом – перебирайся через границу, это можно сделать. Не бери с собой никакого оружия, не надевай никаких золотых украшений, просто держи их с собой. Оденься похуже, чтобы не привлекать к себе внимания. В Ростове, как приедешь, придешь по адресу: Задонская, девятнадцать, спросишь Витьку Хребта. Запомнила – Задонская, девятнадцать, Витька Хребет. Он знает, что делать, мое имя можешь даже не упоминать.

– А ты?

– Мне нужен один день. Потом я приеду. На самом деле – хватит. Последняя гастроль.

– А сейчас – нельзя?

– Нет, лягушка-путешественница, нельзя. У меня сегодня дело. И его откладывать нельзя.

– Но ты точно приедешь?

Он улыбнулся.

– Точно. Теперь мне есть, ради чего возвращаться…

Когда он уходил – она стояла у окна в подъезде, проводила его взглядом, пока он не вышел в арку, ведущую на проспект Степана Бандеры. Потом вернулась домой, порылась в одном из ящиков стола, вытащила старый аппарат сотовой связи – она говорила, что телефон сломан, хотя это было не так. Вставила аккумуляторную батарею. Потом набрала номер, который помнила наизусть, – номер сотового своего куратора в департаменте по борьбе с терроризмом киевской полиции безопасности. Подождала, пока не минет десять гудков, – обычная мера предосторожности. Потом щелчок дал понять, что ее слушают.

– Мария Ковалевская, – отчетливо произнесла она.

Трубка какое-то время молчала – к ней был подключен голосовой анализатор, и она перебирала записанные в памяти профили, устанавливая личность позвонившего.

– Я слушаю вас, – наконец отозвался куратор.

– Узбек только что ушел от меня. Он готовит террористический акт, сегодня. Приглашал меня в Ростов, говорил, что отойдет от дел.

– Место и время?

– Не знаю. Я не рискнула расспрашивать.

– Хорошо. Сообщение принято, вам перезвонят.

В трубке забились гудки отбоя…

Майор Владимир Тахиров, он же Узбек, совершил ошибку – одну, но в его положении крайне грубую и недопустимую. Он приехал в родной город, где родился и вырос, он обзавелся подлинным аусвайсом и служебным удостоверением сотрудника полиции порядка. Он был никем, тенью в этом городе, одной из многих. Но вместо того, чтобы просто снять квартиру, он пришел к той, которую знал еще со школьных времен, пришел – и ему даже в голову не пришло поинтересоваться, а чем она живет, и как сумела сохранить свою довольно дорогую квартиру в центре и свое дело. Просто в его понимании детство и юность были чем-то святым, неосязаемым и святым, чем-то светлым, кардинально отличающимся от того, что было сейчас вокруг. Ведь совсем без светлого, без хорошего жить нельзя, он и воевал-то за то, чтобы вернуть тот самый, правильный и в чем-то наивный мир своего детства и юности.

Так он попал в сеть, сплетенную в Киеве полицией безопасности. Эта сеть была плотной, и в ней были самые разные люди – ведь в Киеве давно уже не было места правде, добру, верности, в нем выживал только тот, который имел прикрытие, крышу – от полиции, от государства, от американцев, наконец, от диаспоры. Узбек потерял осторожность, утратил бдительность – и сегодняшняя акция должна была провалиться. Вот только на той стороне играли такие же негодяи, какой была и Любовь Щичко, одинокая женщина и коммерсант из Киева, торгующая продуктами питания, она же осведомитель полиции безопасности, оперативный псевдоним Мария Ковалевская, псевдоним прикрытия соответствует настоящему имени, личный номер 011139124, статус – вполне надежна…

Что такое один украинец?
Партизан.
Что такое два украинца?
Партизанский отряд.
Что такое три украинца?
Партизанский отряд с предателем…

Генерал войск полиции (обращение «пан куринный» упорно не приживалось, умники произносили его исключительно как пан куриный, издеваясь над украинским языком и достоинством украинского офицера) Олесь Стыцюра был довольно молодым для своей должности – сорок один год – выходцем из Львова. Он хорошо знал русский, польский и английский языки – потому что в молодости был гастарбайтером в Европе, пока лавочку не прикрыли. Потом – делать было нечего – он устроился в полицию, довольно быстро дослужился до майора – просто он знал, где хапнуть, и всегда делился с начальством – а оно ценило молодого и пронырливого полицейского. Когда он только начинал, у власти в стране были еще «оранжевые» – и поэтому он записался в националисты, стал адептом фашиствующего Олега Лежебока. Когда же на улицах Львова появились бронеколонны освободителей – он одним из первых прибежал в ратушу, где расположилась польская комендатура, рассказал о предках, погибших при оккупации страны Красной Армией, и выразил самое горячее желание служить в миротворческих силах или где-нибудь еще, где он будет нужен. Поляки довольно быстро пробили его по базе – а база была, большинство националистических движений на Украине финансировались из фондов, за которыми стояли польская, британская и американская разведки, – выяснили, что майор Стыцюра действительно националист со стажем. Прямо в ратуше его повысили до полковника и сделали заместителем начальника львовской полиции порядка – начальником все же был поляк. Такие люди были нужны в новой Украине.

Потом он сделал еще один шаг наверх – по программе обмена его отправили на шестимесячные курсы переподготовки полицейских не куда-нибудь, а в академию ФБР в Квантико, штат Виргиния. Тамошние преподаватели – а Стыцюра учился лучше других исключительно потому, что лучше остальных понимал язык, – все же разглядели его сущность и сделали отметку в личном деле «склонен к противоправному поведению, для работы в органах правопорядка не годен». Но других полицейских для полиции нового украинского государства брать было неоткуда, да и в Киеве на постах было немало людей, кто помнил Стыцюру как любезного молодого человека, всегда готового поддержать материально начальство. По возвращении ему присвоили звание генерала полиции и назначили сразу на должность заместителя начальника Киевского управления полиции безопасности – начальника департамента по борьбе с терроризмом. Должность не то чтобы очень хлебная, да еще и проблемная, но чтобы быть назначенным на другую – надо «занести», а достаточного количества денег у Стыцюры не было. Начальство на то и рассчитывало – ничего, парень сообразительный, накопит и занесет. Он копил…

Когда генерал Стыцюра – по должности ему полагался бронированный «Субурбан» и эскорт из двух бронемашин – прибыл в управление, расположенное на Львовской и окруженное со всех сторон блокпостами – навстречу ему прямо в вестибюле кинулся один из его офицеров, Николай (Мыкола) Беленко, которого он сам лично знал еще по Львову и сам тащил из грязи как верного и преданного человека.

– Пан генерал!

– Ну что…