Для Иден бабушка была одним из самых важных людей на свете. Каждое лето Иден проводила в маленькой английской деревеньке Бартон-Хит, в бабушкином четырехсотлетнем коттедже с соломенной крышей. Бабушка была дерзкой, прямолинейной и уморительно забавной, и Иден всегда на нее равнялась, всегда обращалась к ней за советом и всегда рассчитывала на нее, когда ей нужно было поднять боевой дух и прийти в себя в трудную минуту. И вот теперь бабушки нет.

– Иден, ты прилетишь ко мне? – спрашивала мать, всхлипывая. – Я сама не справлюсь.

– Ну конечно, мам. Конечно прилечу. – Слово за слово, и вот они уже говорили о практической стороне похорон и извещении родственников и знакомых. – Я улажу кое-какие дела в университете и сразу прилечу к тебе. Мама, мне так жаль, – всхлипнула она, осознавая, что как бы ни было больно ей самой, для ее матери бабушка была родной мамой. Иден содрогнулась, представив, как страшно потерять мать. – Я люблю тебя, мам. Перезвони, если хочешь. В любое время, даже ночью, даже если поздно. Я позвоню тебе завтра и скажу точно, когда приеду. Мне так жаль, мам. Я люблю тебя.

И после того, как она нажала отбой, слезы тихо заструились по щекам, и перед ней предстала новая реальность. Толпа незнакомцев равнодушно шла мимо по улицам Нью-Йорка, и, глядя на нее, Иден чувствовала себя такой маленькой и такой одинокой.

Остановившись у дома, она поняла, что не сможет встретить ночь в одиночестве.

Она наклонилась к водителю такси.

– Вы не могли бы повернуть назад, пожалуйста? Я передумала. 214 улица Франклина, если можно. Спасибо.

И такси направилось обратно в центр города, в квартал Трайбека, где жил Роберт. Если он еще не вернулся, Иден его подождет. Ей необходимо ощутить тепло родного тела, нужно, чтобы ночью, в темноте, кто-то был рядом, ей важно было знать, что она не одинока.

Мелкий дождь все накрапывал, а такси, прорвавшись через пробки, остановилось у жилого здания. Иден быстро забежала в лобби, но все равно успела промокнуть насквозь.

«Ты только посмотри на себя», – подумала она, глядя на свое отражение в зеркале холла: заплаканные глаза, размазанная по щекам тушь, промокшие волосы. Иден порылась в сумке в поисках ключей от лофта Роберта.

Она скинула туфли в прихожей и вдруг услышала звук.

«Странно. Наверное, он забыл выключить телевизор, – подумала Иден. Она зашла в гостиную и снова прислушалась. – Нет, это голоса… приглушенные, но точно голоса».

Она испугалась. Обычно люди, услышавшие чужие голоса в своей квартире, в итоге становились героями криминальных выпусков местных новостей. Но ведь входная дверь была заперта. «Наверное, это все-таки телевизор, – успокоила она себя. – Или Роберт уехал с вечеринки сразу после меня и теперь говорит по телефону».

Ни о чем не подозревая, она вошла в спальню – привычным жестом распахнула дверь, и… застыла, потрясенная. Вот и Роберт. В постели. С той молодой женщиной с вечеринки. Они занимаются сексом на простынях.

Странно, но первым делом она подумала: «Это же простыни из египетского хлопка, восемьсот нитей на дюйм! Я подарила их тебе на Рождество! Они стоили целое состояние!» Те простыни, на которых они с Робертом занимались любовью, смотрели телевизор и спали вместе почти год.

Иден широко открыла глаза, у нее отвисла челюсть; наконец Роберт ее заметил.

– Господи, Иден! – Вот и все, что она услышала, потому что сбежала – бросилась к двери, метнулась вниз по лестнице, спотыкаясь и чуть не скатываясь со ступеней; она бежала так быстро, чтобы Роберт ее не догнал.

Она выскочила через главный выход и пробежала два квартала босая, пока не увидела такси с зеленым огоньком.

Иден отперла дверь своей квартиры, зашла внутрь, прислонилась к стене и сползала, пока не осела на пол. Она была шокирована, а разум ее метался между бабушкиной смертью и Робертом верхом на той женщине.

«Этого не может быть, – думала она. – Вся эта ночь просто кошмарный сон». Она очень хотела, чтобы все оказалось сном. Но она знала, что все случилось на самом деле. – Горячая ванна и потом чай. Горячая ванна и потом чай, – твердила она вслух.

Это была та заповедь, которую она давно заучила и применяла в любой трудной ситуации. Так советовала ей бабушка и говорила, что многое будет легче вынести, если примешь горячую ванну и выпьешь чашечку чая.

Иден набрала горячую воду, от которой шел пар, сняла дизайнерское платье и погрузилось в ванну. И вот… она сломалась. Сначала ее сотрясали рыдания, а потом она лишилась сил и не могла больше плакать. Она так и сидела в воде, пока та не остыла. В ее голове медленно созревал план.

В полночь она запаковала самый большой чемодан. А к вечеру следующего дня Иден уже летела в Англию.

– Боб, я увольняюсь. – В ту ночь, когда умерла ее бабушка, Иден позвонила Бобу Раяну, своему другу и руководителю исторической кафедры в университете, где она работала, и поставила его перед фактом. – Я сдаю свою квартиру в аренду и уезжаю из Нью-Йорка. Я переезжаю в Англию.

– О чем ты, Иден? – Боб явно был шокирован.

– У меня только что умерла бабушка, свадьба отменяется, и меня тошнит от Нью-Йорка. Я столько лет прожила в этом городе, а все еще чувствую себя здесь одинокой. Я больше так не могу. Я уезжаю в Англию и бросаю работу.

– Я сейчас приеду. – И через полчаса ее начальник и друг уже был у нее дома; они открыли бутылку вина.

– Иден, ты не можешь уволиться. Ты работаешь в одном из лучших университетов Америки, а твоя должность поможет тебе получить место постоянного преподавателя. Ты трудилась ради этого всю свою жизнь. Что стряслось? Начни с начала! – уговаривал он.

– Я их застукала. В постели. Роберта и какую-то тощую молодую девицу, которую он встретил на вечеринке, – поморщилась она. И вдруг ее посетила ужасная догадка, что, возможно, они познакомились задолго до вечеринки. И может быть, их отношения начались уже довольно давно.

– Господи, Иден, мне очень жаль. Вот свинья. Он мне никогда не нравился, – выдохнул Боб.

– Не нравился? – удивилась Иден.

– Прости, не нужно было этого говорить. Он в принципе ничего. Просто я всегда считал, что он относится к тебе не так, как ты заслуживаешь. Хотя кому какое дело до того, что я считаю. Не обращай внимания на мои слова. Ладно, значит, ты застукала эту свинью, когда он тебе изменял. Скатертью дорожка. Но зачем бросать работу? Люди за твою должность убить готовы!

– Я знаю. Просто… сегодня кое-что произошло. Когда мне сказали, что бабушка умерла, и когда я застукала Роберта, во мне что-то щелкнуло. Знаю, кажется безумием, что я принимаю решения в такую ночь, но с другой стороны, я чувствую, что это на сто процентов правильно. Понимаю, у меня прекрасная работа. Знаю, что другие готовы убить за должность внештатного преподавателя. Но я всегда чувствовала, что нахожусь не на своем месте. Мне нравится та часть, которая касается исследований. Но не та, ради которой мне приходится стоять перед огромной аудиторией, читать лекции, выживать в сверхконкурентной среде и каждый год публиковать научные статьи, ведь иначе меня ждет профессиональная смерть. Все эти вечеринки и фуршеты – я их ненавижу. Прости. Я знаю, что мне очень повезло, и мои слова звучат как полная неблагодарность, но я и правда все это ненавижу. Я люблю сидеть в одиночестве с книжкой, общаться с одним или парой людей. Мне нужно быть исследователем или писателем. Но мне не нравится учить студентов, и никогда не нравилось. Для меня это просто возможность оплатить счета, способ заработать на исследовательские поездки. Но когда я стою за кафедрой, у меня живот от страха сводит. Я боюсь. Я все время твердила себе, что надо смириться, ведь мне – как ты правильно сказал – так повезло с работой. Но сегодня ночью все стало предельно ясно. Что я делаю? Собираюсь выйти за муж за человека, который меня не любит, работаю на работе, которую не люблю, живу в городе, который мне не нравится. Это безумие. И с меня хватит.

– Ладно. Я тебя услышал. И я тебя знаю, – вздохнул Боб. – Тебе не нравятся толпы студентов, эмоциональное давление, и все в таком духе. И я также знаю, что сейчас полночь, ты вымотана, только что ты пережила две огромные потери почти одновременно, так что я не разрешаю тебе бросать работу прямой сейчас. Езжай, побудь с мамой, позаботься о делах в Англии, о похоронах и недвижимости. Наверняка у вас с мамой много вопросов, которые надо решить. Я назначу заместителя, который будет читать лекции вместо тебя. Кто-нибудь из аспирантов запросто возьмет это на себя. И если через пару недель ты не передумаешь, я сделаю все возможное, чтобы тебе дали год академического отпуска. Ты переведешь дух, перестанешь валить работу и измену Роберта в одну кучу и примешь взвешенное решение, о котором не пожалеешь. Ну как?

– Что ж, – призадумалась Иден, – это резонное и зрелое предложение. Я сама сейчас не способна ни на резонные, ни на взвешенные поступки, и мне наверное только кажется, что я веду себя уравновешенно. – Она улыбнулась. – Ты прав, я устала. Я расстроена. Я зла. И я поеду в Англию и позвоню тебе через пару недель. Но, как я уже сказала, мне кажется, что с меня хватит, Боб. Все это очень неожиданно, но так мне подсказывает сердце. Может, это безумие и импульсивность, но я приняла верное решение. – И, как только она произнесла это вслух, то поняла, что это правда.

К трем часам следующего дня Иден прибралась, заперла личные вещи в шкаф, разместила объявление об аренде и покатила по тротуару два чемодана за угол, где ее ожидало такси. К семи вечера она уже потягивала бокал ужасного бортового вина – первый из многих, которые выпьет за время полета.

– Дамы и господа, наши бортпроводники скоро предложат вам чай, кофе и напитки на выбор. Также вам подадут легкий завтрак, – спокойным тоном произнес голос с мелодичным английским акцентом.

Через несколько часов над головой зажглись световые табло, и стюардессы стали наклоняться над спящими пассажирами, чтобы открыть шторки иллюминаторов. В Нью-Йорке был час ночи, но сейчас пришла пора перейти на английское время. Свет раннего утра светил в иллюминаторы; Иден прищурилась и потерла виски. Во рту пересохло, язык казался липким, а голова раскалывалась. Выпить пять бокалов бортового шардоне – идея так себе. Но она хотела снять напряжение.

Она потягивала свой кофе и думала о том, что натворила и какое это безумие – бросить работу, отношения и свою квартиру одним днем и переехать в коттедж в английской деревне. Иден всегда была боязливой, но сейчас в ней не было страха. Где-то в глубине души она знала, что поступает правильно. Глаза защипало от слез, и она подумала, что бабушка оценила бы ее смелый импульсивный поступок. А потом она улыбнулась, чувствуя, что каким-то образом бабушка сейчас рядом.

Глава 2

– Что ты будешь делать в Бартон-Хит совсем одна, когда я уеду? – спросила Сьюзан, мать Иден. Она стояла на кухне в банном халате с чашкой горячего чая в руках и смотрела на Иден с беспокойством.

После похорон прошло семь дней. Неделя, посвященная адвокатам, оформлению бумаг и хождению по присутственным местам, и все обязательные процедуры угнетали и выматывали. Иден с матерью собрались днем поехать в ближайший крупный город Ньюмаркет, чтобы пообедать – маленькое удовольствие, которое они могут себе позволить после двух недель скорби и улаживания формальностей, которые непременно влечет за собой смерть близкого человека.