Через час загрохотали осадные орудия, до того почти не стрелявшие. Каленые ядра полетели в город, вызывая пожары и немалые разрушения. Вильно был больше все-таки городом каменным, но деревянных построек хватало, как и перекрытий в каменных домах. А прошедший утром дождь не столько разжигал пожары, сколько поднимал дымы. Так что, можно сказать, город не горел, а тлел и дымил.

Горожане задыхались. Вполне обычной картиной могло стать, что бегущий человек, вдруг, припадает на колено, а потом и вовсе, задыхаясь, падает и, широко раскрыв глаза, умирает от угарного газа. Когда собрался виленский магистрат для решения вопроса о сдаче города, Рожинский приказал всех арестовать, а бургомистра и вовсе казнить. Вот только отсрочил исполнение приговора до момента, когда осада будет снята. Так что Рожинский еще не полностью выжил из ума, но был близок к этому.

Утром начался решительный приступ. После активной и продолжительной артиллерийской канонады, устроенной аж на четырех участках городской стены, гвардейские части пошли на приступ у центральных Субочских ворот. Еще днем ранее оттуда защитниками была снята артиллерия и направлена на другие участки стены. Именно в этом месте, как в самом защищенном, никто не ожидал решительной атаки русских. Даже без защиты больших щитов, слаженным, мерным, но быстрым бегом, вышколенные воины, несмотря на потери, быстро приближались к участку стены. В это время штурмовые действия начались и в других местах.

Русские воины взбирались на гребень вала и первые из них получали две-три пули, а иногда и больше, кулем сваливаясь вниз. Смерти первых отважных героев позволили идущим сзади решительно преодолеть вал, а после и взойти на крепостную стену, защитники не успевали перезарядиться. Наемники обороняющихся стали отступать, и стену на этом участке защищали лишь студенты университета. Защищали отважно, не страшась смерти, однако, они не были слаженным отрядом и не так часто упражнялись с саблей, тем более с ножами, которые в толчее боя на стене, играли чуть ли ни главную роль. А еще у штурмовых отрядов, идущих на приступ, было преимущество огневого боя. Многие имели заряженные пистоли.

И тогда русские войска вошли в город. Наемники укрылись в одном квартале и стали вести переговоры о сдаче. Их никто не трогал.

Два дня город пребывал в ужасе. Два дня лилась кровь, не прекращалось насилие, осуществлялся грабеж. Русская армия, потеряв шестьсот семьдесят два убитыми и более тысячи раненными, мстила за свои потери. Первоначально они казались еще более чудовищными. Даже Скопин-Шуйский, наблюдая в зрительную трубу за ходом сражения, был уверен, что потери исчисляются тысячами. Может, и не каждый дом стрелял, но городские бои внутри стены были. Так что Вильно уничтожалось. Уже после станет понятным масштаб трагедии, в которой было убито более двадцати пяти тысяч жителей только за один день. А разрушения довершил масштабный пожар [Описание количества погибших горожан взято из данных захвата Вильно русскими войсками в ходе войны 1654-1667 годов].

Войска, шедшие на помощь столице княжества, остановились в двух днях, не рискуя продвигаться дальше.

Глава 5

Глава 5

Москва

4 июня 1609 год.

Москва ликовала. Пришли вести о итогах сражения за Вильно. Никому не было дела до того, сколь много пролилось крови, безразличны судьбы людей, важно иное – победа. Наверное, поговорка, в которой не судят победителей, имеет еще более глубокий смысл, чем я думал раньше. Если ты победитель, то тебе и определять состав преступления, как, впрочем, и его наличие. Так что плевать на тысячи убитых, если ты не в их числе. Ну, случись так, что ты умер, так и вовсе, плевать – мертвые не только не потеют, они еще и не сожалеют.

Ну а для живых русских людей, победа над Речью Посполитой – это тяжелая гирька на весах самосознания и патриотизма, которые уже перевешивают уныние и смуту в головах людей.

Я уверен, что системе устойчивости государства существуют три главные скрепы. Первая, – экономика. В современных условиях голод еще помниться, потому уже незначительные улучшения ситуации и не сытая, но не голодная, жизнь, делают сегодняшний день более выгодным для престола, чем вчерашний.

Вторая скрепа – это религия. И тут все более чем основательно и славно. Москва, как и вся Россия, живет в ожидании Вселенского Православного Московского Собора. Уже то, что именно в русскую столицу, которая еще не так, чтобы отошла от гордости за создание Московского патриархата, приезжают все патриархи, подымает национальную гордость до небес.

А тут и третья скрепа подоспела – победы русского оружия над врагом, который не так, чтобы и давно «кошмарил» русских воинов. Ливонская война все же воспринималась, как пораженческая, несмотря на успехи вначале противостояния Московского царства и Речи Посполитой. Не важно, что Польша и Литва, только объединившись смогли что-то противопоставить России, все равно было обидно потерять завоевания. А теперь не просто Россия с Польшей поменялись местами, а русские войска громят польскую шляхту. И не важно, сколько денег ушло на то, чтобы выучить и укомплектовать полки, сколь много пота пролилось на учебных площадках. Не станут люди брать во внимание даже количество погибших и покалеченных.

Ну и правильно! Да, именно так! Потому что все цифры – это показатели для тех, кто принимает решения. Они, то есть и я, должны проанализировать и сделать нужные выводы. Пусть взяли огромный город, можно бы и расслабится и почивать на лаврах. Вильно – это очень сильно, это, если Сигизмунд не почешется, так и прямая дорога на Варшаву, или отсечение Белой Руси от Речи Посполитой. Но праздник для людей, а работа над ошибками для меня и тех, кому я делегировал право принятия тактических и оперативных решений.

– Козьма Минич, все правильно ты написал в «Правде», но как-то… кровожадно, что ли, – я проводил встречу с «министром печати» Мининым.

Газета разразилась таким «урапатриотизмом», замешанном на унижении и ненависти к полякам, что окно возможностей для нормального мира с Речью Посполитой сузилось до маленькой форточки. Массы требуют «окончательного решения польского вопроса». В отличии от Германии времен правления одного усатого австрийского художника-неврастеника, никто не призывает физически истреблять поляков, поголовно. Но такие фразы, как «ударим по Варшаве», или «разграбим Краков», звучат.

А мне не нужны руины двух столиц Польши. Мне и Вильно не была нужна. Мира! Я хочу мира с Сигизмундом, потому как война до полной капитуляции – это резкая смена политических раскладов вокруг Османской империи, Швеции. И так поляков сильно обкрадываю.

Потому и был вызван Козьма Минин, чтобы скорректировать информационную повестку. То, как действует на умы печатное слово, я, как и Козьма, увидели, потому нужно быть осторожнее, чтобы не создавать для себя необязательные проблемы.

– Я сожалею, что так произошло, что война продолжается, но мы предлагали Сигизмунду мир, предлагаем его и сейчас. Пусть соглашаются и тогда не придется разорять Львов, Луцк, ну и так дальше. Я император миролюбивый. Но своего не отдам. Вот так нужно описывать, – инструктировал я главреда.

– Принуждение к миру! – сказал Минин и словил мой растерянный взгляд.

Впрочем, я вспомнил, что уже произносил такой лозунг.

– Да. Нам нужна торговля и развитие, а не постоянные войны, – сказал я и встал. – Трудись Козьма Минич!

Минин встал, поклонился, и вышел из моего кабинета. Уверен, что он все сделает правильно, этот человек на своем месте. А мне не нужно перегревать народ. Перегретый, накаченный кровавыми нарративами народ, сильно мешает правителю быть гибким на переговорах, так как даже царю необходимо учитывать общественное мнение.

– Государь! Кого нынче? – спросил Акинфий, как только вышел Минин.

– Кто есть? – уточнил я.

– Лекарь прибыл, ожидает и духовник царицы, есть Лука Мартынович. С него начать? – схитрил мой секретарь.

Конечно же Акинфий, исподволь, подталкивает меня принять вначале Луку. Вот только те вопросы, которые подымает Лука Мартынович требуют внимания, которое рассеяно. Причины, почему я несколько не собран, просты, обычны, но от этого не менее неприятны. Это отношения с Ксенией.

Плохо, очень плохо, когда судьбы народов могут зависеть от либидо монарха и его увлеченностями женщинами, не дай Бог, миловидными мальчиками. Что было бы, если Николай II отправил генерала Иванова не охранять юбку женушки Алекс, а навести порядок в Петербург? Скорее всего, особо ничего не изменилось, так как общество той России имело очень много проблем и гнилья, но все же… И сколько в истории можно привести примеров, когда монаршие проблемы сексуального характера оказывали влияние на всю политику государства? Много, начиная с женщины низкой социальной ответственности – Елены, жены спартанского царя Минелая, которая сбежала с троянским принцем Парисом. Тысячи смертей принесла эта похоть. Хотя… там, вроде как и борьба за лидерство в Эгейском море имела место… Но все равно виновата Елена.

Как бы то ни было, я приказал привести лекаря, который лечил Ксению и других от оспы, как и сейчас находится рядом с царицей, ну и личного духовника моей жены.

– Ну? Я жду! – после приветствий я проявлял нетерпение. – Отец Иоанн! Скажи, почему моя жена разрушает наш брак!

– Государь, так то тайна исповед…

– Ты, поп, мне, православному государю, про тайны не рассказывай! Если Ксения уйдет в монастырь, это коснется всего. Думаешь я землицы дам церкви? Али серебра, вольницы, колоколов? Если только моя жена не образумится? Почему ты, отец Иоанн, не говоришь с ней, что детей бросать нельзя? От чего не отговариваешь?

Иоанн, относительно молодой, но, как я считал, очень даже не глупый, священник, был уже как полтора года духовником царицы. Он являлся, если можно так выразится, учеником патриарха Иова. Отсюда и доверие Ксении, как и преданность Иоанна.

И ранее я ничего не имел против подобного. Пусть рядом с царицей будет верный человек. Вот только сейчас ситуация несколько изменилась и духовник, который не может переубедить царицу уходить в монастырь и нормализовать отношения со мной, в Кремле не нужен. И я уже давал понять, нет, я прямо говорил Иоанну, что его судьба и карьера зависит от того, как он сможет помочь мне, да и самой Ксении, может, и всей России. А для того всего-то и нужно – переубедить жену.

– Государь, она не на тебя озлобилась, она… ей… нет охоты у нее, как женщины. А ты брал ее с охотой, а без охоты она не хочет, – Иоанн был явно не коучем в сексуальных отношениях, но эта «охота-неохота»… Ему бы и риторику подтянуть.

Ладно бы, если нужно подождать, чем-то помочь жене, я же не зверь какой, но не знаю же что и делать. Жмякать девок по углам? Так было уже, не то это, не так. Я не могу довольствоваться только лишь физиологией, при этом использовать рандомное женское тело для опустошения своей похоти.

– Лекарь, ты лечил ее, много после разговаривал. Что не так? – спросил я молоденького лекаря, еще, по сути, учащегося школы, но одного из тех, с кем даже я разговаривал и выдавал свои знания.

В какой-то момент, я даже приревновал Марка Лискина, надежду русской медицины и вероятного вирусолога.

– У царицы были поражены органы. Оспа не проходит бесследно, не только для кожи, но и для внутренностей. Боль у нее там… государь, – и этот не может называть вещи своими именами.

– Так разве ж это причина отталкивать меня и в монастырь уходить? И придет же к ней снова желание? – заинтересовался я. – Придет же?

– Я смотрю еще пятерых женщин, которые выжили после оспы. Наблюдая за ними, я понял, что женщины не хотят близости с мужчинами и чувствуют, когда это происходит, боли физические и терзания душевные, начиная ненавидеть мужей своих и все больше молиться, дабы замолить грех непочитания мужа, – объяснял мне лекарь. – Ну и оспины. Для любой женщины это скорбь по красоте.