Нужны люди. Каждый год организовываем так называемые «выходы в Сибирь». Этот стало наподобие рекрутского набора, только ещё и с девушками. Собираем до двух тысяч людей. Сибирский Приказ уже отработал логистику, вот и отправляем будущих сибиряков в Тюмень, после в основанные и быстро развивающиеся Иркутск, Охотск, иные города. Сейчас готовится масштабная операция по продвижению на Амур. Острог Албазин уже стоит, строятся корабли, готовятся строительные и казачьи команды, которым предстоит первым обосновываться в регионе. Лучший момент, чтобы продолжить экспансию: маньчжуры ещё окончательно не объединились, в Китае разброд и шатание, и вполне нормально будет купить ряд китайских чиновников. А нам нужен порт и лучше, чтобы не на Камчатке или не только там.

– Приехали, – констатировал я факт, когда остановилась карета, телохранители взяли периметр под плотный контроль, ну, и в окне было отчётливо видно грандиозное здание нашего музея.

Грязновато было, могли бы и прибраться. Но имелось оправдание такому положению: рядом располагалась ещё одна грандиозная стройка. Это будет также здание в стиле классицизма, трёхэтажное. Общественная библиотека и государственный исторический архив получат свой дом уже через полтора года. Вот здесь никакой окупаемости не будет, но, надеюсь, что всё равно не зря строим. Авось, не советский человек станет в далеком будущем самым читающим в мире, а уже при моей жизни русские люди массово станут читать. Мечты, мечты!

– Государь, благослови! – кричали люди из толпы.

Я не отвечал, а поприветствовал собравшихся жестами рук, направляясь в музей. Это дело патриарха благословлять и иных церковных служащих. А обожествлять меня не нужно или приписывать функции, исполнять которые не хочу. Были намерения войти в память народа, как скромный правитель, лишь радеющий за своих подданных.

Козьма Минин и служащие музея ожидали меня и стояли рядом с лестницей, ведущей ко входу в большое здание, более остального напоминавшее мне, кроме Афинского Парфенона, Казанский собор в будущем Петербурге.

– Твоё величество! – поклонился Приказной Боярин Минин.

– Козьма, не сказал я тебе, кабы не встречал, – я по-отечески, ну, или по-царски обнял великого человека. – Береги здоровье, мы ещё не всё с тобой сделали.

Минин прослезился. А я в чём не прав? И есть великий человек, что создал такую машину пропаганды и просвещения. Московские Ведомости работают, при этом есть газеты в Нижнем Новгороде, Твери, Новгороде Великом. Это тоже «ведомости», почему-то не называют иначе периодические издания. Работает огромный аппарат писарей, которые находят интересные сюжеты, могут написать про коррупционера или же об удачном опыте хозяйствования. Народ читает всё это с упоением. Мне уже докладывали о том, что некоторые горожане, да и крестьяне, учат грамоту лишь для того, чтобы иметь возможность читать газеты и наш пока единственный журнал «Русский Вестник». Такой рост грамотности только потому, что люди хотят что-то читать, кроме житий святых или иных церковных книг – отличный результат работы. Всё пишется живо, образно, интересно. Есть у нас и те, кто пытается стихи писать. Я не лезу со своими «Пушкиными» и «Лермонтовыми». Не делаю это уже потому, что знаю немного стихов, да и хотелось бы, чтобы без меня появлялась литература.

– Будто старик, слёзы пускаешь, иди, показывай нам музей! – сказал я, уже войдя в здание.

Здесь была парадная палата, где можно снять верхнюю одежду, купить в лавках сувениры и поделки. Всё в белоснежной штукатурке. А вот внутри была роспись. Там руку приложил и Караваджев, и Криворук, даже небольшую залу расписал Рубенс.

– Государь, позволь тебе всё обскажет сей вьюнош. Он зело добро научился это делать, – Минин прямо силой подтолкнул ко мне парня лет двадцати.

– Зовут как? – спросил я, обращаясь к экскурсоводу.

– Степан, Ивана сын, прозывают Прошкиным, – представился парень.

– Учишься где? И как служить станешь? – поинтересовался я.

– Твоё величество, школу Государеву закончил, был выучеником в школе парсуны Караваджева, но не одолел сию науку, не имею таланту. Вот в Академию поступать думаю нынче. А тут я токмо сам научал иных, как рассказывать, и в чём отличие итальянской живописи от, к примеру, Рубенса али иных голландцев.

Степан вначале говорил сжато, но когда речь зашла о живописи, прям оживился. Видимо, он сильно хотел стать художником, но Караваджев готовит только шесть своих коллег, набирая каждый год более десяти юношей, но постепенно отсеивая их, оставляя в лучшем случае одного. И я винить Михаила в этом не могу.

Хотя нет… Могу. Сколько раз уже просил Караваджева взять ещё десяток учеников. Пусть они не будут писать картины, а рисовать иное. Парни вполне себе заработают, к примеру, на оформлении настенных хвал или на воротах какого боярина зверя нарисуют. Но не хочет строптивый художник этого делать. А сейчас Михаил со мной, как и Ксения, не разговаривает, обиделся, видите ли. С императором делиться нужно! Даже… женой. Вот так!

– Показывайте, как тут всё устроили! – сказал я, и мне стали рассказывать о том, что такое вообще этот музей и какие функции он несёт, а потом о правилах нахождения здесь.

*…………*…………*

Пригород Константинополя (Истамбула) район Бейкоз

26 января 1617 года (Интерлюдия)

Все знали, как великий визирь Марашлы Халил-паша любит охоту. Все знали, кроме самого Маршалы Халила, так как он её ненавидел. Если уже выдался день, который можно посвятить отдыху, то это будет спокойное времяпровождение, обязательно с женой или с книгой. А охота – это слишком активный вид деятельности.

Однако, Марашлы Халил-паша был вынужден посещать свой охотничий домик в районе Бейкоз, что в одном дне пути от столицы Османской империи. Именно тут развлекались почти что все визири и многие падишахи-султаны. Но, несмотря на то, что охотились в этих местах часто и большими компаниями, зверь водился. За этим смотрели специальные люди. Так что ни у кого не возникнет подозрений, чем именно занимается Марашлы Халил-паша, когда уезжает в Бейкоз. И маловероятно, что даже заметят визиря. Густые леса и холмистая местность не давали обзора.

– Я жду тебя уже два дня. Это риск быть обнаруженным, – сказал человек в бело-серой накидке, когда зашёл вместе с визирем в небольшой домик.

– Тут много деревьев и ущелий, есть где спрятаться, – отвечал визирь.

– А холод? Даже снег выпал и не сходит, – продолжал возмущаться человек на ломанном турецком языке. – Я продрог.

– А то, что ты меня выдёргиваешь из дворца султана зимой, когда никто не охотится, это нормально? – Марашлы Халил-паша также стал нервничать.

– Марашлы, мы знаем друг друга уже… семь лет? Разве хоть когда-нибудь я тебя вызывал по пустякам? – спросил…

– Тамраз, я благодарен тебе за всё, что ты сделал, но я визирь, а эта должность в султанате, как звезда на небе: ярко вспыхнет, но быстро погаснет. Малейшая оплошность и всё… – отвечал Марашлы Халил-паша.

– Главное, чтобы ты вспоминал моё имя, – усмехнулся Тамраз Лерян.

– Помню, Тамраз, но не в имени твоём дело [Имя Тамраз от армянского «Это наш род»]. Я мусульманин и уже давно отринул свои корни, – сказал османский визирь.

– Ты остался живым под Эрзерумом только потому, что стал обращаться к воинам на армянском языке, а они божественным провидением оказались армянами, – Тамраз улыбнулся.

21 июля 1610 года, когда битва при Эрзеруме закончилась полным разгромом османских войск, Марашлы Халилу, бывшему тогда чорбаджи [полковник], сделали предложение, от которого он не отказался, да и уже не сможет отказаться. Ему предложили служить, шпионить для Российской империи. При этом в процессе вербовки был сделан упор как раз на то, что Марашлы Халил был армянином. Ещё даже не предполагавший, что когда-нибудь он сможет стать визирем, мужчина согласился. Да и иной альтернативной была мучительная смерть.

После вербовки начался и продолжался целый день спектакль, когда из чорбаджи Марашлы Халила делали героя. Диван Османской империи должен был искать хоть какого-нибудь героя в той битве, чтобы хоть немного постелить себе соломку, когда станут падать от гнева султана. И Марашлы Халил подошёл на эту роль вполне удачно. Русские ему выдали даже знамя его полка, между прочим, полностью разгромленного, дали и два флага русских полков, которые якобы мужественный командир полка Марашлы Халил захватил в бою. После два дня вели чорбаджи, которому подгоняли, оставляя в живых, разрозненные и разгромленные отряды турок, и он их как будто бы организовывал и выводил из засад.

Вот так и родился миф о геройском полковнике, который вывел из полного окружения до двух полков османских воинов, при этом сохранил символы своего подразделения и захватил чужие. Так что очень быстро султан Ахмад приблизил к себе такого командира.

После Марашлы Халил стал капудан-пашой, командующим турецкой эскадрой. И тут проявил себя уже вполне неплохо, смог сильно поумерить пыл средиземноморских пиратов и всяких госпитальеров, испанцев, венецианцев. Потом из-за того, что султан вообще запутался в своих назначениях, и потому, что он обвинял в неудачах визирей, Марашлы Халил-паша стал тем, на кого понадеялся Ахмад, назначая вторым человеком в империи [в РИ многое из рассказанного совпадает, как и армянское происхождение Марашлы Халила, так и послужной список, кроме, конечно, битвы при Эрзеруме, что уже АИ].

Ну, а после то и дело с Марашлы Халилом выходили на связь те, кому он был обязан жизнью. При этом в ведомстве Захария Ляпунова посчитали, что лучшим связным может быть только армянин. Всё-таки в момент наивысшего страха новый османский визирь говорил на армянском языке, да и позже также проявлял лояльность к этому народу.

– Пришло то время, о котором ты мне так часто говорил? – задумчиво спрашивал визирь. – Можешь не отвечать, я уже и сам догадался, что начинается большая замятня. Габсбурги уже объявили о священном походе всех католиков на сатанистов Богемии. Наши территории подвергаются набегам и всё чаще якобы это поляки. Кстати, один из ваших отрядов, двигавшихся со стороны Польши, был разгромлен в засаде, и мы взяли пленных. Мне уже доложили, что это русские. А ещё вы закончили перевооружение армии и направили оружие персам.

– Я не знал про то, что вы кого-то поймали на своей границе, но уверен, что это, как и раньше, действуют наглые поляки. Не пора ли их наказать? – резко изменившимся серьёзным тоном говорил Тамраз.

– Да, брось ты! – усмехнулся Марашлы Халил. – Я уже понял, что вы подставляете поляков. Поверь, что не только я могу об этом догадаться. У нас кризис власти, но не кризис ума, – сказал визирь, пристально всматриваясь в реакцию русского разведчика армянского происхождения.

– Кстати, насчёт власти. Не нужно свергать султана Мустафу. Россию устраивает такой султан, – не стал подтверждать домыслы визиря Тамраз, а свернул разговор на другую тему.

– На самом деле ума не приложу, какая в том разница для твоего царя: будет ли султаном сумасшедший Мустафа или малолетний ребёнок Осман, – притворно удивился Марашлы Халил.

– Нет никакой разницы, ты прав. Но когда умрёт Осман, вернуть обратно сумасшедшего Мустафу будет сложно. И что тогда, о великий визирь? – Тамраз позволил себе издёвку.

– Махпейкер Кесем-султан? Ты намекаешь на то, что придёт к власти эта коварная женщина? – задумчиво спрашивал визирь. – А ведь ты прав, этот шайтан в женском платье убьёт Османа очень быстро и не посмотрит, что он сын умершего султана, её мужа. Если жив Мустафа, и он султан, то Кесем нужно убить вначале султана, а после Османа, а два убийства для осторожной ведьмы – это слишком большой риск. Я попробую эту мысль донести до нужных людей.

– Но самое главное – ты должен стоять на том, что войну нужно вести с Польшей, – строго, как никогда раньше, говорил Тамраз.

– Христианин, ты хоть понимаешь, что нынче нам сложно воевать? Султан Мустафа сумасшедший. В Диване идёт сущая грызня за должности и власть. Какая война? – визирь развёл руками, мол, ничего сделать не могу.