Она не кричала. Не плакала. Она стояла бледная, как полотно, но в её руке был зажат острый камень, и весь её вид говорил о том, что она будет драться до последнего вздоха.

– Назад! – рявкнул я, вылетая на поляну.

Волки вздрогнули и обернулись на мой голос. Их внимание переключилось на новую, более серьёзную угрозу. Тень встал рядом со мной, его рык был подобен раскату грома. Стая замерла, оценивая нас.

Я медленно пошёл вперёд, прямо на вожака. Меч держал опущенным, показывая, что не ищу боя. Волки расступились, пропуская меня, но не уходили, их рычание стало громче. Я остановился в нескольких шагах от вожака. Мы смотрели друг другу в глаза. Я видел в его жёлтых зрачках отражение луны и дикую, первобытную ярость. Он видел во мне… я не знаю, что он видел. Но он колебался.

Он сделал ещё один шаг, глухо зарычав. Это был вызов. И я его принял.

Я не стал поднимать меч. Вместо этого я сделал то, чего он никак не ожидал. Я шагнул навстречу и, глядя ему прямо в глаза, низко, гортанно зарычал в ответ. Это был не человеческий звук. Это был рык зверя, который знает свою силу и свою территорию. Звук, который я выучил за долгие годы странствий, когда приходилось выживать одному в диких землях. Звук, который говорил яснее любого клинка: «Это моя добыча. Убирайся».

Вожак опешил. Он отшатнулся, поджав хвост. Я сделал ещё шаг. И ещё. Я не отводил взгляда, вливая в него всю свою волю, всю свою уверенность в том, что этот лес признаёт мою силу, и эта девчонка, дрожащая за валуном, – моя.

Стая замерла, наблюдая за поединком воль. Вожак заскулил, отвёл взгляд и, опустив голову, попятился. Я сделал последний шаг и протянул руку, но не для удара, а открытой ладонью вверх. Он на миг замер, а затем быстро, почти виновато, лизнул кончики моих пальцев и, развернувшись, трусцой скрылся в лесу. Вся стая беззвучно последовала за ним.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием. Я медленно опустил руку и повернулся к ней. Она смотрела на меня во все глаза. Ужас в них сменился потрясением и… чем-то ещё. Чем-то, чего я не мог прочесть. Камень выпал из её ослабевшей руки. Она медленно сползла по валуну на землю, её ноги больше её не держали.

Я подошёл и остановился над ней.

– В следующий раз, когда решишь сбежать, – мой голос был хриплым и низким, – выбирай врага, которого сможешь одолеть. Лес не прощает ошибок.

Я протянул ей руку. Она долго смотрела на неё, потом на моё лицо, и я увидел, как в глубине её глаз снова вспыхивает огонёк ненависти. Она проигнорировала мою руку и поднялась сама, опираясь на валун. Упрямая. До самого конца.

Мы возвращались к лагерю молча. Я шёл впереди, она – за мной. Больше она не пыталась бежать. Она поняла. В этом лесу я был опаснее любого волка.

Когда мы вышли к костру, Абдула уже не спал. Он сидел, подбрасывая в огонь ветки, и с тревогой смотрел в нашу сторону. Он молча оглядел нас обоих и, ничего не спрашивая, протянул мне флягу с водой. Я сделал несколько больших глотков, чувствуя, как напряжение отступает. Рука, которую я протягивал вожаку, слегка подрагивала. Я сел у огня, но не стал обрабатывать царапины – их не было. Была лишь усталость от схватки, которая велась не сталью, а духом.

Лира стояла в стороне, в тени деревьев, наблюдая. Я думал, она сейчас же ляжет спать, но она не двигалась. Потом, когда я уже отставил флягу, она вдруг шагнула из темноты и, ни слова не говоря, скрылась в подлеске с другой стороны от лагеря. Я напрягся, но Тень остался лежать спокойно. Абдула вопросительно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами. Пусть идёт. Далеко не уйдёт. Да и обручье теперь было в пределах досягаемости.

Она вернулась через несколько минут. В её руках был пучок каких-то серебристых цветов, которые тускло мерцали даже в слабом свете костра. Я никогда не видел таких раньше. Она подошла не ко мне. Она подошла к Абдуле и молча протянула ему цветы.

Мой побратим удивлённо взял их. Он поднёс их к лицу, вдохнул аромат, а затем его брови поползли на лоб от изумления.

– Полуночная трава… – прошептал он, глядя то на цветы, то на Лиру. – Та самая, что мы искали по всем лавкам в столице. Та, без которой руны в твоём подземелье – лишь мёртвые знаки. Я думал, её уже не найти… Говорят, она цветёт лишь одну ночь в году, в полнолуние, и только там, где земля напитана силой…

Он с благоговением посмотрел на Лиру. Она же, не удостоив его ответом, развернулась и пошла на своё место у сосны. Легла, накрылась шкурой и затихла.

Это был её ответ. Её вызов. Она не просила прощения за побег. Она не благодарила за спасение. Она молча показала мне, что я купил не просто ведьму с редким даром. Я купил знания, которые мне были нужны не меньше. Она демонстрировала свою ценность, но не как рабыня, а как… как равный противник. Это был первый молчаливый акт нашего вынужденного союза. И он злил меня ещё больше, чем её побег.

Я смотрел на её неподвижную спину, потом на серебристые цветы в руках Абдулы и чувствовал, как в груди разрастается холодное, тяжёлое предчувствие.

Дорога в клетку оказалась куда сложнее, чем я предполагал. И я до сих пор не был уверен, кого из нас двоих она в итоге запрёт.

ГЛАВА 9

ЛИРА

– Приехали.

Голос моего нового хозяина, Богдана, прозвучал ровно и глухо, вырвав меня из тяжёлой, колючей дрёмы, в которую я провалилась, убаюканная мерным покачиванием лошади. Я вскинула голову, смаргивая с ресниц дорожную пыль, и сердце, до этого бившееся устало и монотонно, ухнуло вниз, замирая холодным камнем где-то в районе желудка.

Мы стояли на вершине холма, и перед нами, в чаше долины, укутанной сизым предвечерним туманом, лежало оно. Поместье Асгейр.

Я ожидала увидеть руины. Почерневший от времени и скорби остов, разорённое гнездо, где среди бурьяна воют лишь ветер да призраки прошлого. Место, созвучное той выжженной пустоте, что поселилась в моей душе после смерти Сиры. Но то, что я увидела, не имело ничего общего с печальной элегией о павшем роде.

Это была не усадьба. Это была крепость.

Мощная, приземистая, вросшая в землю, словно древний кряжистый дуб. Каменные стены, высокие и толстые, были не так давно надстроены и укреплены новыми, ещё светлыми блоками песчаника, выделявшимися на фоне старой, потемневшей кладки. По углам вместо изящных башенок, что приличествуют боярским хоромам, высились грубые, лишённые всяких изысков сторожевые вышки, с которых на нас уже смотрели зоркие глаза дозорных. Вместо цветущего сада, который должен был окружать родовое имение, – голый, вытоптанный сотнями сапог плац. А вместо резных ворот – окованная железом дубовая громада, способная выдержать удар тарана.

От этого места веяло не упадком и запустением, а суровой, целенаправленной силой. Военный лагерь, замаскированный под родовое гнездо. Ловушка, терпеливо ожидающая свою жертву. И я, кажется, догадывалась, кто был в ней главной приманкой.

Мы медленно спустились по склону. Скрипнули, отворяясь, массивные ворота. Во дворе нас встретили не челядь и сенные девушки с поклонами, а десяток суровых, обветренных воинов в стёганых безрукавках поверх кольчуг. На их лицах не было ни радости, ни любопытства. Лишь молчаливое, вышколенное уважение к своему предводителю. Они склоняли головы, когда Богдан проезжал мимо, но их взгляды, цепкие и холодные, провожали меня, скользя по рваной рубахе, по грязи на щеках и задерживаясь на бронзовом обручье на моей шее. Я для них была не гостьей. Я была трофеем. Добычей.

– Расседлайте коней. Накормите. И приберитесь в южном крыле. У нас гостья, – бросил Богдан одному из воинов, спешиваясь с лёгкостью, выдававшей в нём прирождённого всадника.

Слово «гостья» прозвучало как изощрённая насмешка. Яд, завёрнутый в шёлк.

Он подошёл и, не говоря ни слова, властно взял под уздцы мою кобылу. Затем посмотрел на меня. В его очах цвета застывшего свинца не было ничего, кроме приказа.

– Спускайся.

Я подчинилась. Ноги, затекшие от долгой дороги, подкосились, и я едва не упала. Он не подал руки, не поддержал. Просто стоял и ждал, пока я обрету равновесие, словно наблюдая за неуклюжим жеребёнком. Его волк, Тень, который всю дорогу трусил рядом с моей лошадью, подошёл и ткнулся мне в ладонь холодным мокрым носом, словно проверяя, здесь ли я, не сбежала ли снова. Я не отдёрнула руку, лишь устало погладила зверя между ушами. Он был честнее всех людей в этой крепости. Его намерения были просты и понятны – служить хозяину и рвать его врагов.

– Идём, – коротко бросил Богдан и, не оборачиваясь, направился к главному дому – большому, каменному, больше похожему на казарму, чем на княжеские покои.

Я пошла за ним, чувствуя на спине десятки колючих взглядов. Мы вошли в гулкие, полутёмные сени. Внутри дом был таким же, как и снаружи – суровым и функциональным. Дорогие ковры были убраны, стены голы, лишь кое-где на деревянных креплениях висело оружие – мечи, секиры, луки. Пахло деревом, железом и холодной, застарелой пылью.

Мы поднимались по широкой лестнице, наши шаги отдавались гулким эхом в оглушающей тишине. На втором этаже Богдан остановился перед тяжёлой дубовой дверью и толкнул её.

– Это твоя комната.

Я вошла и замерла. Горница была… хорошей. Слишком хорошей для невольницы. Широкая кровать, застеленная мягким одеялом из медвежьей шкуры. Умывальник с медным тазом и кувшином свежей воды. Небольшой стол и стул у окна. В очаге потрескивали поленья, разгоняя сырость и наполняя комнату живым теплом. Чисто, удобно, даже уютно.

Но потом мой взгляд упал на окно. И уют рассыпался прахом.

В оконный проём была вделана тяжёлая кованая решётка. Толстые, чёрные прутья, грубые и прочные, перечёркивали вид на темнеющий лес, превращая пейзаж в тюремный.

– Здесь будет всё, что тебе надобно, – продолжал Богдан, входя следом. Он встал у двери, заложив руки за спину, хозяин в своём доме, тюремщик в своей тюрьме. – Еду будут приносить трижды в день. Воду менять поутру. Ежели что-то понадобится – скажешь стражнику у двери.

Он говорил так, будто обсуждал содержание породистой борзой, а не живого человека.

– Правила простые, – его голос стал жёстче, теряя даже намёк на нейтральность. – Внутри этих стен ты можешь ходить, где вздумается. Кроме моих покоев и оружейной. Но ни шагу за ворота без моего ведома. Попытаешься сбежать ещё раз – я не стану гоняться за тобой по лесу. Я просто заставлю тебя вернуться саму. Поверь, тебе это не понравится.

Он имел в виду обручье. Я это поняла без слов. Кожа на шее похолодела, и я невольно коснулась холодного металла.

– Я ясно выразился? – потребовал он ответа, и в его голосе прозвучала сталь.

Я молча кивнула, не глядя на него. Смотрела на решётку. На свою клетку. Она была просторной и даже позолоченной теплом очага, но от этого не переставала быть клеткой.

– Хорошо. Отдохни. Через час я за тобой зайду. Нужно кое-что тебе показать.

Он вышел, и я услышала, как снаружи тяжело лязгнул засов. Меня заперли. Я подошла к окну и вцепилась пальцами в холодные прутья решётки. Внизу, во дворе, зажигали факелы. Их неровный свет выхватывал из темноты лица воинов, блеск стали, чёрный силуэт огромного волка, что лежал у порога, подняв голову и глядя прямо на моё окно. Он тоже меня стерёг.

Час пролетел как одно мгновение. Я успела лишь смыть с себя дорожную грязь и сменить рваную рубаху на простую, но чистую холщовую, что нашла в небольшом сундуке у кровати. Когда засов за дверью отодвинули, я уже стояла посреди комнаты, готовая ко всему.

Вошёл Богдан. Он тоже переоделся – в простую кожаную безрукавку и свободные штаны. Без доспехов и дорожного плаща он не выглядел менее опасным. Скорее наоборот. Теперь в нём чувствовалась не княжеская стать, а гибкая, хищная сила воина, привыкшего полагаться на свои мышцы и быстроту реакции.

– Идём, – повторил он своё любимое слово.