Если бы он внимательнее присмотрелся к выражению лица красивой француженки в тот миг, когда она посмотрела на врученное ей послание, то заметил бы мимолетные, но вполне отчетливые признаки волнения. Она торопливо спрятала письмо, вздохнула, и легкий румянец, коснувшийся ее щек, тотчас же исчез. Через мгновение она вновь обрела свое обычное спокойствие.

Мистер Марстон остался в комнате еще на несколько минут – пять, восемь или десять, нельзя сказать точно. По большей части он стоял на месте, ожидая возвращения своей посланницы или появления жены. Не дождавшись, пошел искать их сам; но за время ожидания его прежняя решимость поколебалась. Трудно понять, что на него повлияло, однако в конце концов он твердо решил, что сэр Уинстон Беркли должен стать его гостем.

Идя длинными коридорами, Марстон встретил свою супругу и дочь.

– Ну как, – спросил он, – ты прочитала письмо Уинстона?

– Да. – Она вернула ему листок. – И какой же ответ ты, Ричард, намерен ему дать?

Она хотела было высказать свое предположение, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что даже такой мельчайший намек на совет может разозлить ее холодного и властного господина.

– Я подумал и решил пригласить его, – ответил он.

– Ох! Боюсь – то есть надеюсь, – что наше скромное хозяйство придется ему по вкусу, – сказала она с невольным удивлением, так как почти не сомневалась, что ее муж в столь стесненных обстоятельствах предпочел бы уклониться от визита давнего друга.

– Если наша скромная пища его не устроит, – угрюмо отозвался Марстон, – может уехать, когда захочет. Мы, бедные джентльмены, постараемся оказать ему достойный прием. Я все обдумал и решил.

– И когда же, дорогой Ричард, ты намерен назначить ему дату приезда? – поинтересовалась она с понятным беспокойством, догадываясь, что в хозяйстве, где претензий гораздо больше, чем возможностей, вся тяжесть домашних хлопот ляжет на ее плечи.

– Пусть приезжает когда захочет, – отозвался он. – Полагаю, тебе не составит труда приготовить ему комнату к завтрашнему или послезавтрашнему дню. Я отвечу ему с сегодняшней почтой и напишу, чтобы приезжал как можно скорее.

Произнеся это холодным и решительным тоном, он ушел, видимо не желая, чтобы его терзали дальнейшими расспросами. В полном одиночестве он направился в самую далекую часть своего заброшенного парка, где его никто не мог побеспокоить. Он часто проводил там целые дни, охотясь на кроликов. Там, за любимым занятием, о коем он время от времени извещал далеких домочадцев беспорядочными выстрелами, мы его на время и оставим.

Миссис Марстон отдала распоряжения и, когда подготовка к событию столь непривычному, как долгий визит постороннего гостя, началась полным ходом, удалилась в свой будуар – место, где она привыкла проводить долгие часы в терпеливом, но горьком страдании, незаметном чужому глазу и скрытом от всех, кроме Сердцеведца Бога, которому принадлежит и милость, и месть.

У миссис Марстон было всего двое друзей, с которыми она могла обсуждать все, что лежало на сердце, и в первую очередь холодность супруга – печаль, которую не смогло исцелить даже время. От детей она эту горесть тщательно скрывала, ни разу не высказав ни единой жалобы. Она бы скорее погибла, чем позволила себе дать им хоть малейший повод обвинить отца. Друзьями, которые, хоть и в разной степени, могли понять ее чувства, были, во-первых, почтенный священник, преподобный доктор Денверс, частый гость в Грей-Форесте, где своими простыми манерами, добронравием и сердечной мягкостью завоевал любовь всех обитателей, кроме самого хозяина, и удостоился даже его уважения. Второй была не кто иная, как молодая французская гувернантка мадемуазель де Баррас, охотно выражавшая сочувствие и дававшая советы, в которых миссис Марстон находила немалое утешение. В обществе этой юной леди она обретала спокойствие и радость, сравнимые разве что со счастьем от общения с дочерью.

Мадемуазель де Баррас происходила из благородной, но обедневшей французской семьи, и неуловимое изящество и внутреннее достоинство говорили, вопреки стесненным обстоятельствам, о чистоте ее происхождения. Она получила хорошее воспитание, обладала тонкой восприимчивостью и чувствительностью, той готовностью приспосабливаться к перепадам настроения собеседника, которую мы называем тактом, и, кроме того, была одарена природной грацией и самыми располагающими манерами. Коротко говоря, в качестве компаньонки она не знала себе равных; и, с учетом печальных обстоятельств ее собственной судьбы и трагической истории ее семейства, когда-то богатого и благородного, сочетание всех этих качеств превращало ее в особу необычайно интересную. Благодаря своему характеру и происхождению мадемуазель де Баррас сумела завоевать расположение миссис Марстон, и между ними возникли близость и доверие куда более тесные, чем обычно связывают участников подобных отношений.

Едва миссис Марстон успела расположиться в своей комнате, как за дверью послышались легкие шаги, раздался тихий стук, и вошла мадемуазель де Баррас.

– О мадемуазель, как мило! Какие красивые цветы! Прошу, садитесь, – тепло улыбнулась леди, принимая из изящных пальчиков иностранки небольшой букет, старательно ею собранный.

Мадемуазель села и вежливо поцеловала руку хозяйке. Если сердце истерзано печалью, любая мелочь – случайное слово, взгляд, мимолетное проявление доброты – пробуждает в нем благодарность. Так случилось с букетом и поцелуем. Миссис Марстон была тронута, ее глаза наполнились слезами. Она признательно улыбнулась своей смиренной компаньонке, от этой улыбки слезы сами собой хлынули из глаз, и несколько минут она молча плакала.

– Моя бедная мадемуазель, – выдавила наконец она. – Вы очень, очень добры.

Мадемуазель ничего не сказала, лишь опустила глаза и сжала руку несчастной госпожи.

Видимо, чтобы прервать неловкое молчание и придать разговору более жизнерадостный тон, гувернантка с внезапной веселостью заявила:

– Итак, мадам, у нас ожидается гость. Мне рассказала Рода. Он, кажется, баронет?

– Да, мадемуазель. Сэр Уинстон Беркли, лондонский джентльмен, кузен мистера Марстона, – таков был ответ.

– Ого! Кузен! – воскликнула юная леди с чуть большим удивлением, чем требовалось. – Кузен? Да, это веская причина для визита. Прошу вас, мадам, расскажите о нем; я очень боюсь незнакомцев, особенно тех, кого можно назвать светскими людьми. О дорогая миссис Марстон, я недостойна находиться здесь, он сразу поймет это. Мне очень, очень страшно. Пожалуйста, расскажите о нем.

Она произнесла это так бесхитростно, что ее более старшая подруга улыбнулась и, пока мадемуазель перебирала цветки в только что подаренном букете, добросердечно пересказала ей все, что знала о сэре Уинстоне Беркли, что по большей части не превышало тех сведений, которые уже изложены выше. Когда она закончила, молодая француженка еще некоторое время сидела молча, перебирая цветы. Но вдруг глубоко вздохнула и покачала головой.

– Мадемуазель, вы, кажется, встревожены, – с добротой в голосе подметила миссис Марстон.

– Я задумалась, мадам. – Она опять глубоко вздохнула, не поднимая глаз от букета. – Вспомнила то, что вы говорили мне неделю назад. Увы!

– Я уже и не помню, что я говорила вам, моя добрая мадемуазель. Надеюсь, ничего такого, что могло бы вас огорчить. По крайней мере, я не намеревалась вас обидеть, – попыталась утешить ее госпожа.

– Нет, мадам, конечно, не намеревались, – печально отозвалась юная француженка.

– Тогда в чем же дело? Может быть, вы неправильно меня поняли; в таком случае я постараюсь объяснить свои слова, – ласково сказала миссис Марстон.

– О мадам, вы думаете… Вам кажется, что я приношу несчастье, – медленно, дрожащим голосом ответила юная леди.

– Приносите несчастье? Дорогая мадемуазель, это для меня неожиданность, – возразила ее собеседница.

– Я… Вот что я хочу сказать, мадам. Вам кажется, что ваши несчастья начались или хотя бы усилились, с тех пор как сюда приехала я, – покорно объяснила француженка. – И хотя вы слишком добры, чтобы открыто ставить это мне в упрек, все же, наверное, вам кажется, что я как-то связана с вашими бедами.

– Дорогая мадемуазель, гоните от себя подобные мысли. Вы ко мне несправедливы. – Миссис Марстон накрыла ладонью руку подруги.

Помолчав, хозяйка продолжила:

– Я вспомнила, о чем вы говорите, дорогая мадемуазель. О том, что человек, который мне дороже всего на свете, все сильнее отдаляется от меня. О первом и самом горьком в моей жизни разочаровании, которое с каждым днем становится все безнадежнее.

Миссис Марстон умолкла, и после недолгой паузы гувернантка сказала:

– Я и сама очень суеверна, мадам, поэтому мелькнуло в мыслях, что вы видите во мне предвестницу беды, и эта мысль меня очень огорчила. Огорчила так сильно, что я даже собиралась уехать от вас, мадам; теперь могу откровенно сказать об этом. Но вы развеяли мои сомнения, и я снова счастлива.

– Дорогая мадемуазель! – Леди встала и поцеловала в щеку свою смиренную подругу. – Никогда, никогда больше об этом не говорите! Бог свидетель, у меня слишком мало друзей, чтобы я могла легко расстаться с самой доброй и нежной из них. Вы даже не представляете, какое утешение я нахожу в вашем теплом сочувствии, как я ценю вашу привязанность, моя бедная мадемуазель.

Юная француженка встала, опустив глаза, и радостно улыбнулась, показав ямочки на щеках. Миссис Марстон поднялась вместе с ней, поцеловала, и та робко ответила на объятия своей доброй госпожи. На миг ее гибкие руки обвили стан почтенной леди, и гувернантка прошептала:

– О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!

Если бы в этот миг ангел-разоблачитель Итуриил тронул своим небесным копьем юную красавицу, исполненную благодарности и любви, сохранила бы она свой непорочный облик? Внимательный зритель заметил бы странный огонек, блеснувший в ее глазах. По ее лицу пробежала тень, и в тот миг, когда она, обвив руками шею доброй леди, шептала: «О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!» – выражение ее лица было далеко не ангельским. На краткий миг внимательный зритель непременно заметил бы змею, гибкую и яркую, которая обвила кольцами свою благодетельницу и тихо шепчет ей на ухо.

Через несколько мгновений мадемуазель снова очутилась одна в своей комнате. Она закрыла дверь на засов, взяла из несессера полученное утром письмо, опустилась в кресло и внимательно прочитала. Чтение прерывалось долгими периодами глубоких раздумий; проведя за этим занятием целый час, она тщательно запечатала письмо, убрала его обратно в несессер и, разгладив лоб и весело улыбнувшись, пригласила свою прелестную ученицу на прогулку.

Перенесемся же на несколько дней вперед и сразу перейдем к приезду сэра Уинстона Беркли, произошедшему, как и положено, вечером назначенного дня. Баронет вышел из своей кареты незадолго до часа, когда обитатели Грей-Фореста вместе усаживались за ужин. Посвятив несколько минут приведению себя в порядок при помощи опытного лакея, сей достойный джентльмен стал готов во всей красе появиться перед семейным собранием.

Сэр Уинстон Беркли был джентльменом до мозга костей. Довольно высокий, хорошо сложенный, он держался легко и беззаботно. В его лице имелось что-то неуловимо аристократическое, хотя годы оставили на нем более сильный отпечаток, чем можно было ожидать. Но сэр Уинстон был сластолюбцем, и, как он ни старался скрыть следы излишеств, они все равно были хорошо заметны на лице пятидесятилетнего красавца. Одетый с иголочки, веселый и жизнерадостный, он, едва переступив порог, почувствовал себя как дома. Разумеется, истинной сердечности тут не было и в помине; но мистер Марстон, как и подобает человеку с хорошим воспитанием, заключил родственника в объятия, и баронет, кажется, был готов подружиться со всеми присутствующими и проявить довольство всем, что происходит. Войдя в гостиную, он завел веселый разговор с мистером и миссис Марстон и их очаровательной дочерью. Не прошло и пяти минут, как появилась мадемуазель де Баррас. Она шагнула к миссис Марстон, и сэр Уинстон, поднявшись, окинул ее взглядом, полным восхищения, и вполголоса спросил Марстона:

– А это кто?