Обладая столь важной уликой, Марстон не был полностью удовлетворен, хотя и приближался к этому. На тайком прочитанном письме, терзавшем мысли весь день, не было подписи; но, независимо от почерка, который, несмотря на попытки его изменить, казался знакомым, в тексте письма, при всей краткости, скрывались и другие намеки, в совокупности с некоторыми обстоятельствами весомо подтверждавшие его подозрения. Однако он решил не спешить и еще раз проверить свои выводы, а до тех пор постараться не выдать своими поступками ни мрачных подозрений, ни горьких мыслей. Обман в обоих своих проявлениях – притворстве и утаивании – давался ему легко. Привычная сдержанность и хмурость скроют мимолетные случайные проявления внутренних тревог, которые у любого другого человека могли бы считаться подозрительными или необъяснимыми.

Торопливая прогулка хоть и дала выход внутренним переживаниям, терзавшим его большую часть дня, однако запачкала и привела в беспорядок одежду, придавая своему владельцу вид измученный и диковатый, поэтому он, закрывшись у себя в комнате, был вынужден быстро и тщательно привести себя в порядок.

За ужином мистер Марстон был в непривычно хорошем расположении духа. Они с сэром Уинстоном непринужденно беседовали на самые разные темы, от серьезных до веселых. Среди них возникла неисчерпаемая тема распространенных суеверий, особенно загадочных пророчеств судьбы, часто исполняющихся в последующие годы.

– Между прочим, Дик, эта тема для меня довольно неприятна, – заметил сэр Уинстон.

– Почему? – спросил хозяин.

– А разве не помнишь? – удивился баронет.

– Нет, не понимаю, на что ты намекаешь, – искренне ответил Марстон.

– Помнишь, как мы учились в Итоне? – допытывался сэр Уинстон.

– Да, конечно.

– Ну? – продолжал гость.

– Честно говоря, не припомню никаких пророчеств, – признался Марстон.

– Разве ты забыл, как цыганка предсказала, что я умру от твоей руки, Дик?

– Ха-ха-ха! – вздрогнув, рассмеялся Марстон.

– Припоминаешь теперь? – нажимал его собеседник.

– Да, кажется, припоминаю, – отозвался Марстон. – Но у меня в голове крутится еще одно предсказание, его тоже сделала цыганка. Помнишь, в Аскоте девчонка нагадала, что я стану лорд-канцлером Англии и в придачу герцогом?

– Да, Дик! – весело ответствовал сэр Уинстон. – Может быть, сбудутся оба этих предсказания, а может, ни одно из них. В таком случае не восседать тебе на мешке с английской шерстью!

Вскоре обед закончился. Сэр Уинстон и хозяин, как обычно, пошли играть в пикет, а миссис Марстон, по своему обыкновению, удалилась в будуар, чтобы заняться бумагами, счетами и прочими делами домашнего хозяйства.

За этим занятием ее побеспокоил вежливый стук в дверь, и на пороге появился пожилой слуга, очень давно работавший у мистера Марстона.

– Здравствуйте, Мертон. Что привело вас сюда?

– Знаете, мэм, хочу предупредить: я намереваюсь уйти со службы, мэм, – ответил он с уважением, но решительно.

– Уйти от нас, Мертон! – эхом отозвалась хозяйка. Его желание удивило и огорчило ее, ибо этот человек служил ей верой и правдой много лет и пользовался ее симпатией и доверием.

– Да, мэм, – повторил он.

– Почему же, Мертон? Случилось что-нибудь неприятное для вас? – стала расспрашивать леди.

– Нет, мэм, ничего такого, – искренне ответил он. – Мне не на что жаловаться, совсем не на что.

– Может быть, вы надеетесь устроиться лучше, уйдя от нас? – предположила его хозяйка.

– Нет, мэм, и в мыслях не было. – Казалось, он вот-вот разразится слезами. – Но, мэм… на меня с недавних пор что-то такое нашло, ничего не могу с собой поделать, но мне думается, мэм, что, если я останусь здесь… с нами со всеми случится… что-то очень плохое. Вот, мэм, вся как есть чистая правда.

– Это очень глупо, Мертон. Какая-то детская фантазия, – ответила миссис Марстон. – Вам здесь нравится, и после ухода вам не станет лучше. И вдруг из-за какого-то нелепого суеверия вы решаете все бросить и уйти от нас. Нет, нет, Мертон, подумайте хорошенько и, если после размышлении вы все-таки захотите покинуть дом, поговорите с хозяином.

– Спасибо, мэм, да благословит вас бог. – И слуга отбыл.

Миссис Марстон позвонила в колокольчик, вызывая горничную, и удалилась в свою комнату.

– Не знаете ли вы, – спросила она, – не случалось ли за последнее время что-то такое, что могло огорчить Мертона?

– Нет, мэм, ничего такого не знаю. Но он и правда с недавних пор сильно изменился, – ответила горничная.

– Он ни с кем не ссорился? – допытывалась хозяйка.

– Нет, мэм, он никогда ни с кем не ссорится. Всегда молчит, себе на уме, – ответила служанка.

– Но вы сказали, что он сильно изменился, – продолжала леди, ибо ей показалось, что на протяжении короткого разговора в манерах старого слуги появилось нечто странное и неприятное. Он как будто бы хранил какой-то страшный секрет, о котором очень хотел бы рассказать, но не отваживался.

– В чем же заключаются упомянутые вами перемены? – продолжала расспросы миссис Марстон.

– Понимаете, мэм, он словно боится чего-то или печалится, – объяснила служанка. – Сидит молча по целому часу, время от времени качая головой, словно хочет от чего-то избавиться.

– Бедняжка! – воскликнула леди.

– И еще: когда мы все собираемся за столом, он вдруг встает и уходит; и Джем Боулдер, тот, что спит в соседней с ним комнате, говорит, что в любом часу ночи, стоит только заглянуть в окошко между комнатами, можно увидеть мистера Мертона, стоящего на коленях возле кровати, то ли молящегося, то ли плачущего; но ясно одно – он, бедняга, очень несчастен.

– Странно это все, – сказала леди, помолчав. – Но думаю и надеюсь, все это окажется не более чем небольшим нервным расстройством.

– Да, мэм, я тоже надеюсь, что дело тут не в терзающих его угрызениях совести, – сказала горничная.

– У нас нет причин подозревать его в чем-то плохом, – сурово произнесла миссис Марстон. – Напротив, он всегда был человеком предельно порядочным.

– Да, конечно, – подтвердила служанка. – Упаси меня господи сказать или подумать о нем что-нибудь дурное. Но я, мэм, просто говорю то, что у меня на уме, и не хочу никому навредить.

– И давно вы замечаете в Мертоне эти прискорбные перемены? – поинтересовалась леди.

– С недавних пор, мэм, – ответила девушка. – Может, неделю, может, чуть больше – по крайней мере, как это стало заметно.

В тот вечер миссис Марстон больше не вела расспросов. Но хоть она и отнеслась к делу довольно легко, все же оно болезненно завладело ее воображением и оставило в душе неопределенный зловещий отпечаток, какой у людей с чувствительным складом ума может предвосхищать приближение неведомых бедствий.

Следующие два-три дня все шло как обычно, без происшествий. По окончании этого краткого перерыва внимание миссис Марстон вернулось к таинственному стремлению верного слуги покинуть дом. Мертон опять предстал перед ней и повторил те же объяснения.

– Знаете, Мертон, все это очень странно, – сказала леди. – Вам здесь нравится, и все-таки вы желаете уйти. Что я должна думать?

– Ох, мэм, – вздохнул слуга. – Мне очень плохо, я весь извелся. Не могу рассказать вам, мэм, честное слово, не могу!

– Если что-нибудь тяготит вашу душу, Мертон, можете поговорить с нашим дорогим священником, доктором Денверсом, – посоветовала леди.

Слуга опустил голову и погрузился в мрачные размышления; потом решительно заявил:

– Нет, мэм, это не поможет.

– Прошу вас, Мертон, скажите, когда вас впервые посетило это желание? – спросила миссис Марстон.

– С тех пор как приехал сэр Уинстон Беркли, мэм, – таков был ответ.

– Сэр Уинстон вас чем-то обидел? – продолжала хозяйка.

– Ничего подобного, мэм, – отозвался слуга. – Он очень добрый джентльмен.

– Тогда, может быть, виноват его слуга? Что он за человек? Достоин ли уважения? – продолжала она расспросы.

– Более чем кто-либо. – Слуга опустил голову.

– Я хочу понять, связано ли ваше желание уйти с сэром Уинстоном или его слугой, – настаивала миссис Марстон.

Слуга помедлил с ответом и неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Если не хотите, Мертон, можете не отвечать, – разрешила она.

– Да, мэм, тут они оба замешаны, – через силу ответил он.

– Не понимаю, – сказала она.

Мертон еще немного поколебался.

– Тут дело в том, мэм, что слуга сэра Уинстона мне кое-что сказал, – произнес он с заметным волнением.

– Ладно, Мертон, – вздохнула хозяйка. – Я больше не буду вас расспрашивать. Но должна отметить, что, поскольку его слова, какими бы они ни были, привели вас в такое волнение, мне кажется, они связаны с безопасностью или с интересами одного человека – не могу сказать кого. В таком случае ваш долг – немедленно известить о случившемся всех, кого это касается.

– Нет, мэм, то, что я узнал, не затронет никого, кроме меня. Другие тоже слышали это, но никто не обратил внимания и не задумался. Не могу больше ничего сказать, мэм, но я очень страдаю и горюю.

При этих словах он горько заплакал.

Миссис Марстон подумала, что, возможно, он сильно повредился рассудком, и она решила поделиться своими подозрениями с мужем. А уж он пусть поступит как считает нужным.

– Не волнуйтесь так, Мертон, я поговорю с вашим хозяином; и можете быть уверены, у меня не возникло ни малейших сомнений в вашей искренности, – очень ласково произнесла миссис Марстон.

– О мэм, вы слишком добры, – проговорил бедняга сквозь рыдания. – Вы, мэм, совсем меня не знаете; до недавнего времени я и сам себя не понимал. Я очень несчастен. Сам себя боюсь, мэм, ужасно боюсь. Видит бог, лучше бы мне умереть на месте.

– Мертон, мне вас очень жалко, – сказала миссис Марстон. – Тем более что я ничем не могу облегчить ваши страдания. Лишь только, как я уже сказала, поговорить с вашим хозяином, он вас отпустит и устроит все, что должно быть сделано.

– Да благословит вас бог, мэм. – С этими словами слуга, все еще сильно взволнованный, ушел.

Мистер Марстон обычно проводил первую половину дня за активными занятиями, и его жена, предполагая, что в этот час он находится где-то далеко от дома, пошла в комнаты к «мадемуазель», располагавшиеся в другом конце просторного дома, чтобы поделиться с ней рассказом о странной просьбе Мертона.

Дойдя до двери мадемуазель де Баррас, она услышала доносящиеся изнутри взволнованные голоса. Миссис Марстон в изумлении остановилась. Голоса принадлежали ее супругу и мадемуазель. В испуге и недоумении она толкнула дверь и вошла. Ее муж сидел, одной рукой сжимая подлокотник кресла, а другую, яростно сжатую в кулак, протянул к несессеру, стоявшему на столе. На потемневшем лице бушевали бешеные страсти, а взгляд был устремлен на француженку, стоявшую чуть поодаль с виноватым и умоляющим видом.

Для миссис Марстон картина была столь неожиданная и ужасающая, что она на несколько секунд замерла, не дыша, и лишь переводила полный ужаса взгляд с мужа на француженку и обратно. На несколько секунд все три фигуры этой странной группы застыли, словно окаменев от ужаса. Потом миссис Марстон отважилась заговорить; однако с ее шевельнувшихся губ не слетело ни звука, и она, потеряв последние силы, в полуобморочном состоянии рухнула в кресло.

Марстон встал, бросив свирепый взгляд на юную француженку, и шагнул к двери; там он неуверенно остановился, и в этот миг мадемуазель, обливаясь слезами, бросилась на шею миссис Марстон и с жаром воскликнула:

– Умоляю, мадам, защитите меня от оскорблений и подозрений вашего супруга!

Марстон, стоявший чуть позади жены, впился в гувернантку пылающим взглядом, она ответила тем же и, рыдая, словно обиженное дитя, повисла на шее у несчастной леди.

– Мадам, мадам! Он… мистер Марстон… говорит, что я дерзнула давать вам советы и вмешиваться не в свои дела; что я подбивала вас пойти против его власти. Мадам, заступитесь за меня. Скажите, мадам, разве я когда-нибудь так поступала? Разве я призывала к неповиновению? О, mon Dieu! c’est trop…^[1] это уже слишком, мадам! Я должна уехать. Непременно, мадам! За что, ну за что мне это?

При этих словах мадемуазель снова захлебнулась рыданиями и опять столь же многозначительно переглянулась с Марстоном.