Алистер Маклин: К югу от Явы

SOUTH BY JAVA HEAD

First published in Great Britain by Collins 1958

Copyright © HarperCollinsPublishers 1958

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of this works

All rights reserved

© Д. В. Попов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Иэну

Глава 1

На умирающий город погребальным покровом лег удушливый, непроницаемо-густой черный дым. Он затягивал, закутывал в мрачную безликость своего вяло вихрящегося кокона каждое здание, будь то административное или жилое, целое или разбомбленное. В неумолимом дыму утопала каждая улица, каждый переулок, каждая портовая гавань. Чад распростерся повсюду, едкий и губительный, практически недвижимый во влажном воздухе тропической ночи.

Ранее вечером, когда дым валил только из горящих домов, наверху еще оставались широкие беспорядочные прорехи, сквозь которые проглядывали яркие звезды в безоблачном небе. Стоило, однако, ветру слегка сменить направление, и дыры эти заволокло сплошным клубящимся чадом из взорванных топливных резервуаров на окраине Сингапура. Откуда именно принесло дым, никто не знал. Возможно, от аэропорта Каланг, а может, с электростанции, или же через весь остров с военно-морской базы на севере, или с нефтяных островов Пуло-Самбо и Пуло-Себарок, в четырех-пяти милях от города. Никто не знал. Чтобы что-то знать, нужно что-то видеть, а мрак ночи был почти абсолютным. Даже пожарища не давали света: здания практически полностью выгорели и разрушились до основания, и на развалинах лишь тлели угольки, вспыхивали в последний раз и угасали, как и жизнь самого Сингапура.

Город умирал, уже объятый мертвой тишиной. Время от времени над головой с душераздирающим свистом проносился снаряд и плюхался в воду, не причиняя ущерба, или врезáлся в здание, взрываясь вспышкой света и коротким раскатом грохота. Однако и звук, и свет, мгновенно подавляемые всеохватывающим дымом, обладали каким-то особенным мимолетным свойством и воспринимались естественной и неотъемлемой частью непостижимости и отстраненной нереальности ночи, и после их исчезновения тишина становилась еще даже более глубокой и напряженной. Порой из-за холмов Форт-Каннинг и Пёрлз-Хилл и с северо-западных окраин доносились беспорядочные винтовочные выстрелы и пулеметные очереди, но и они создавали впечатление очень далеких и нереальных, словно невнятное эхо из сна. Той ночью вообще все обрело некую фантастическую природу, загадочную и бесплотную; даже те немногие люди, которые все-таки перемещались по вымершим, заваленным обломками улицам Сингапура, напоминали неприкаянных скитальцев из сновидения, робких, отрешенных и неуверенных, бредущих вслепую меж курящимися берегами дыма, – маленькие фигурки, потерянно и обреченно пробивающиеся сквозь туман кошмара.

По темным улицам в направлении береговой линии двигалась небольшая группа солдат, всего около двадцати человек, шедших медленно и неуверенно, словно изможденные старики. Они и выглядели как старики, по-стариковски волочили ноги и горбились, вот только стариками они не были: самому старшему из них едва минуло тридцать. Эти люди устали, смертельно устали, устали до степени бесчувственной изнуренности, когда уже ни до чего нет дела и когда проще продолжать плестись, чем останавливаться. Утомленные и измученные, израненные и терзаемые болезнями, они действовали бездумно, на автомате, их сознание балансировало на грани отключения функционирования. Однако полное психическое и физическое истощение несет в себе и собственное благо, собственное лекарство и утешение, и их тусклые, безжизненные глаза, оцепенело уставившиеся в землю под заплетающимися ногами, демонстрировали это со всей очевидностью: какие бы телесные страдания по-прежнему ни претерпевали эти люди, они хотя бы перестали вспоминать.

Они больше не вспоминали, по крайней мере сейчас, кошмар наяву последних двух месяцев: лишения, голод, жажду, раны, болезни и страх, когда японцы гнали их на юг по всему бесконечному Малайскому полуострову и затем через Джохорскую дамбу, нынче уже взорванную, в иллюзорную безопасность острова Сингапур. Больше не вспоминали своих пропавших товарищей, вопли ничего не подозревающего часового, растерзанного во враждебной тьме джунглей, осатанелые кличи японцев, сметающих наскоро подготовленные оборонительные позиции в самый темный час перед рассветом. Больше не вспоминали отчаянные, самоубийственные контратаки, приносившие разве что несколько квадратных ярдов суши, неистово и бессмысленно отбитых лишь на мгновение, и позволявшие разве что увидеть ужасно изуродованные пытками тела своих плененных товарищей и гражданских, не проявивших достаточной расторопности в сотрудничестве с врагом. Больше не вспоминали свой гнев, замешательство и отчаяние, когда с неба исчезли последние истребители – «брюстеры» и, уже под конец, «харрикейны», оставив их совершенно беззащитными перед японской авиацией. Даже их полное неверие в распространившуюся пять дней назад новость о высадке японских войск на самом острове, даже испытанная ими горечь, когда тщательно пестовавшийся миф о неприступности Сингапура развеялся прямо у них на глазах, – все это тоже стерлось из их воспоминаний. Они больше не вспоминали. Слишком ошеломленными, измученными, израненными и ослабевшими были они, чтобы вспоминать. Но однажды – и скоро, если выживут, – они вспомнят, и тогда ни один из них не останется таким, как прежде. Пока же они устало волочились, понурив головы, уставившись в землю, не следя за дорогой и не заботясь, куда она выведет.

Но один человек следил. Одного человека это заботило. Он медленно брел во главе двойной колонны солдат, то и дело включая фонарик, чтобы отыскать проход через завалы на улицах или убедиться, что они продвигаются в нужном направлении. это был невысокий худощавый мужчина, единственный в отряде, кто носил килт и балморал, шотландский берет с помпоном. Откуда взялся килт, знал только сам капрал Фрейзер: во время отступления на юг через Малайю этого предмета одежды на нем совершенно точно не было.

Капрал Фрейзер устал, как и все остальные в отряде. Как и у других, глаза у него были налиты кровью и воспалены, а лицо – мертвенно-бледное и осунувшееся от малярии, или от дизентерии, или же от обеих болезней вместе. Левое плечо у него было заметно выше правого, почти достигая уха, словно капрал страдал от врожденной физической патологии, – однако то была вовсе не патология, а всего лишь грубая марлевая прокладка с перевязью, которую днем ранее санитар наскоро запихал ему под форменную рубашку в чисто символической попытке остановить кровотечение из рваного осколочного ранения. К тому же в правой руке капрал нес ручной пулемет «брэн», десять килограммов массы которого представляли собой практически непосильную ношу для его ослабленного тела, так что оружие оттягивало ему правую руку и задирало левое плечо еще ближе к уху.

Кривобокость, балморал набекрень и хлопавший по исхудалым ногам килт придавали коротышке комичный и нелепый вид. Но ничего комичного и нелепого в капрале Фрейзере не было. Кернгормсский пастух, для которого лишения и изнуряющие физические нагрузки являлись неотъемлемой частью существования, еще не использовал последние резервы своей силы воли и выносливости. Как солдат Фрейзер пока оставался в строю – причем как превосходный солдат. Долг и обязанности значили для него очень многое, собственная боль и слабость не существовали, и все его мысли целиком были посвящены ковыляющим позади людям, слепо следующим за ним. Два часа назад офицер, командующий их растерянной и дезорганизованной ротой на северной границе города, приказал Фрейзеру отвести всех ходячих раненых и тех, кого они могли унести, с линии огня в какое-нибудь относительно спокойное и безопасное место. То был лишь символический жест, как прекрасно понимали и офицер, и Фрейзер, поскольку враг подавлял последние очаги обороны и Сингапур был обречен. К концу завтрашнего дня каждый на острове будет мертв, ранен или пленен. Но приказ есть приказ, и капрал Фрейзер упорно продолжал брести, направляясь к устью реки Каланг на юге.

Время от времени, когда попадался свободный от завалов участок улицы, он отступал в сторонку, пропуская солдат вперед. Навряд ли кто из отряда вообще его замечал, будь то тяжелораненые на носилках или менее пострадавшие, но тоже больные ходячие, которые их несли. И каждый раз капралу приходилось дожидаться последнего из колонны – высокого и худощавого парнишку с безвольно покачивающейся из стороны в сторону головой, непрерывно бормочущего что-то несвязное. Юноша не был болен малярией или дизентерией и не имел ранений, но все же из всех них он был самым нездоровым. Каждый раз, когда Фрейзер брал парня под руку и настойчиво подгонял к основной группе, тот безропотно ускорял шаг, глядя на капрала равнодушно и без всякого проблеска узнавания. И каждый раз Фрейзер окидывал его неуверенным взглядом, качал головой и затем спешил вперед, чтобы снова возглавить колонну.

В темноте заполненного дымом, извилистого переулка плакал маленький мальчик. Совсем маленький, едва ли старше двух с половиной лет. У него были голубые глаза, светлые волосики и белое личико, теперь все перепачканное и заплаканное. Одет он был лишь в тонкую рубашечку и штанишки цвета хаки на лямках. Обуви на нем не было, и он безостановочно дрожал от холода.

Мальчик плакал и плакал, потерянно и горестно, но вокруг не было никого, кто мог бы обратить на него внимание. Да и расслышать-то его можно было только с нескольких ярдов, потому что плакал он очень тихо, а краткие приглушенные всхлипывания прерывались долгими судорожными вздохами. То и дело мальчуган тер глаза костяшками чумазых кулачков, как это делают маленькие дети, когда плачут или хотят спать, – так он пытался унять боль от черного дыма, не перестававшего щипать наполненные слезами глаза.

Маленький мальчик плакал потому, что очень-очень устал, ведь лечь в постель ему полагалось уже много часов назад. Плакал потому, что хотел есть и пить и дрожал от холода – даже тропические ночи не всегда теплые. Плакал потому, что был растерян и ему было страшно. Мальчик не знал, где его дом, где его мама. Две недели назад он со своей старой малайской няней пошел на ближний базар, и, когда они вернулись, на месте их дома были дымящиеся после бомбежки завалы, а он был слишком мал, чтобы понять их значение. Вечером того самого дня, 29 января, он должен был вместе с мамой уплыть на «Уэйкфилде», последнем большом судне, уходившем из Сингапура… Но больше всего он плакал потому, что остался один.

Его старая няня Анна полусидела-полулежала рядом на развалинах, словно бы забывшись во сне. Она долго бродила с ним по темным улицам, последние полтора-два часа держа его на руках, а потом вдруг поставила малыша на землю, схватилась обеими руками за сердце и опустилась на камни, сказав, что ей нужно отдохнуть. И уже полчаса она сидела совершенно неподвижно, с неестественно склоненной к плечу головой и широко раскрытыми немигающими глазами. Пару раз мальчик потянулся к старушке и потрогал ее, однако этого ему оказалось достаточно. Теперь он в страхе держался подальше, боясь смотреть на нее, боясь прикасаться, смутно осознавая своим детским чутьем, что отдыхать старая няня будет очень-очень долго.