Алистер Маклин: Партизаны

Alistair MacLean

PARTISANS

First published in Great Britain by Collins 1982

Copyright © HarperCollinsPublishers 1982

© А. П. Александров, перевод, 2025

© К. П. Плешков, перевод, 2025

© Д. В. Попов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Авдо и Инге

Глава 1

Прохладный ночной ветер, дувший с севера, со стороны Тибра, нес с далеких Апеннин запах снега. В ясном небе ярко сияли звезды, освещая летящие по темным улицам маленькие пыльные смерчи и подхваченные ветром клочья бумаги, картона и прочего разнообразного мусора. Впрочем, в темноте и грязи на улицах не стоило винить департаменты электроснабжения и городского хозяйства Вечного города, как зачастую бывало в мирное время из-за нескончаемых забастовок, ибо время сейчас было отнюдь не мирным – события на средиземноморском театре военных действий достигли той стадии, когда Рим предпочитал не афишировать свое местонахождение уличными огнями, а большая часть работников городского хозяйства пребывала где-то южнее, сражаясь на войне, не особо-то им и нужной.

Остановившись перед входом в магазин – чем в нем торговали, невозможно было понять из-за тщательно заделанных маскировочной бумагой окон, – Петерсен окинул взглядом Виа Бергола, выглядевшую безлюдной, как и большинство улиц в это ночное время. Достав прикрытый колпачком фонарик и большую связку необычной формы ключей, он проник внутрь с быстротой и ловкостью, свидетельствовавшими об опыте тех, кто его обучал. Расположившись за дверью, он снял с фонарика колпачок, достал из кармана «маузер», снабженный глушителем, спрятал в карман ключи и стал ждать.

Ждать пришлось почти две минуты, что в данных обстоятельствах было весьма немало, но Петерсена, похоже, это не беспокоило. Послышались тихие шаги, и в проеме двери возник смутный силуэт – особо выделялись фуражка и рука, столь крепко сжимавшая пистолет, что даже в царившем в помещении полумраке можно было заметить, как побелели костяшки пальцев.

Сделав еще два шага, незнакомец внезапно остановился, когда сзади щелкнул фонарик и в затылок ему без особой вежливости уперся глушитель «маузера».

– Брось оружие. Руки за голову, три шага вперед, не оборачиваться.

Человек послушался. Петерсен закрыл дверь и нашарил выключатель. Похоже, они находились в ювелирном магазине – бывшем, потому что его владелец, мало полагаясь на оккупационные силы, а также на своих соотечественников – или же на тех и на этих, – благоразумно опустошил витрины.

– Можешь повернуться, – приказал Петерсен.

На молодом лице незнакомца застыла воинственная гримаса, но глаза выдавали страх, с которым он не мог совладать.

– Если у тебя есть еще оружие, о котором ты забыл мне сказать, – небрежно сообщил Петерсен, – я тебя пристрелю.

– Нету у меня другого оружия.

– Давай документы.

Парень молча сжал губы, сохраняя неподвижную позу. Петерсен вздохнул:

– Надеюсь, знаешь, что такое глушитель? Я запросто могу забрать документы с твоего трупа. Никто ничего не узнает. И, что существеннее, – ты тоже.

Парень полез под китель и достал бумажник. Петерсен развернул его.

– Ганс Винтерманн, – прочитал он. – Родился двадцать четвертого августа двадцать четвертого года. Девятнадцать, и уже лейтенант. Похоже, ты весьма умный юноша. – Петерсен сложил бумажник и сунул себе в карман. – Ты шел за мной по пятам и сегодня ночью, и большую часть вчерашнего дня. И позавчера вечером тоже. Подобная настойчивость меня утомляет, особенно когда она столь очевидна. Зачем ты за мной таскаешься?

– Вы знаете мое имя, звание, подразделение…

Петерсен прервал его взмахом руки:

– Оставь. Что ж, выбора у меня нет.

– Вы меня убьете? – С лица парня сошла воинственность.

– Не болтай глупостей.

Отель «Сплендиде»^[1] ничем не оправдывал своего названия, зато вполне устраивал Петерсена своей невзрачностью. Глядя сквозь грязное, потрескавшееся стекло входной двери, он с легким удивлением отметил, что портье, толстый, небритый малый, уже в летах, сегодня почему-то не спит, во всяком случае способен то и дело прикладываться к бутылке. Обойдя отель сзади, Петерсен поднялся по пожарной лестнице на третий этаж и, пройдя по коридору налево, с помощью отмычки проник к себе в номер. Быстро проверив шкафы и ящики, он удовлетворенно кивнул, накинул тяжелое пальто и, выйдя из номера, расположился возле пожарной лестницы. Даже в пальто ему показалось, что здесь гораздо холоднее, чем на сравнительно защищенных от ветра городских улицах, но он надеялся, что ждать придется недолго.

Ожидание продлилось меньше, чем он рассчитывал. Не прошло и пяти минут, как по коридору быстрым шагом проследовал немецкий офицер. Свернув налево, он постучал в дверь, потом еще раз, уже настойчивее. Подергав за ручку, он вернулся назад, сосредоточенно хмурясь. Послышался скрип и лязг старинного лифта, далее тишина и вновь скрип и лязг. Офицер возник снова, на этот раз в сопровождении портье с ключом.

Выждав десять минут, за которые никто из них так и не появился, Петерсен прокрался по коридору и выглянул из-за угла. Портье стоял в коридоре, явно выполняя роль стража. Похоже, он был опытным ветераном, готовым к любым непредвиденным обстоятельствам. Достав из кармана фляжку и блаженно закрыв глаза, он все еще наслаждался бесценным ее содержимым, когда Петерсен от души хлопнул его по плечу.

– А ты, смотрю, весьма бдителен, дружище.

Портье закашлялся, разбрызгивая спиртное, и попытался что-то прохрипеть, но гортань отказывалась ему повиноваться. Петерсен заглянул за дверь.

– И вам добрый вечер, полковник Лунц. Все в порядке, как я понимаю?

– О, добрый вечер. – Полковник внешне почти не отличался от Петерсена – среднего роста, широкоплечий, с орлиными чертами лица, серыми глазами и редеющими темными волосами. Хоть он и был старше годами, сходство воистину поражало. Похоже, столь неожиданная встреча нисколько его не смутила. – Я только что пришел, и…

– Ну-ну, полковник. – Петерсен погрозил пальцем. – Офицеры, к какой бы нации они ни принадлежали, во всем мире остаются офицерами и джентльменами. Джентльмены не лгут. Вы здесь ровно одиннадцать минут. Я засек. – Он повернулся к все еще багровому, задыхающемуся портье, прилагавшему героические усилия в попытках выдавить из себя хоть слово, и ободряюще похлопал его по спине. – Хочешь что-то сказать?

– Вас же не было. – (Судороги медленно отступали.) – В смысле, были, но я видел, как вы выходили. Одиннадцать минут, говорите? Я не знаю… в смысле, ваш ключ…

– Ты был пьян, – добродушно вмешался Петерсен. Наклонившись, он принюхался и наморщил нос. – И сейчас тоже. Пошел вон, и пришли нам бутылку бренди. Не той мерзости, которую ты хлещешь, а французского коньяка, который ты держишь для гестапо. И два бокала – чистых бокала. – Он повернулся к Лунцу. – Вы, конечно, ко мне присоединитесь, дорогой полковник?

– Само собой. – Полковника нелегко было сбить с толку. Спокойно глядя, как Петерсен снимает пальто и бросает его на кровать, он слегка приподнял бровь и спросил: – Что, на улице резко похолодало?

– В Риме? В январе? Не самое время подвергать риску свое здоровье. Должен вам сказать, болтаться по этим пожарным лестницам – то еще удовольствие.

– Так вот, значит, где вы были. Возможно, мне стоило вести себя осторожнее.

– И уж точно подобрать кого-нибудь потрезвее в качестве стражи.

– Это да. – Полковник достал вересковую трубку и начал ее набивать. – Хотя выбора особого не было.

– Вы воистину меня опечалили, полковник. Вы завладели моим ключом, а это незаконно. Вы выставили стражу, чтобы вас опять не застали за нарушением закона. Вы рылись в моих вещах…

– Рылся?

– Тщательно их обыскали. Не знаю, какие улики вы рассчитывали найти.

– В общем, никаких. Вы точно не из тех, кто оставляет…

– А до этого вы устроили за мной слежку. Я в этом уверен, иначе вы бы не знали, что раньше я был без пальто. Меня это не просто печалит, а удивляет. Где то взаимное доверие, которое должно существовать между союзниками?

– Союзниками? – Полковник чиркнул спичкой. – Я как-то об этом не подумал.

Судя по выражению его лица, он вообще об этом не думал.

– И вот еще одно свидетельство взаимного доверия. – Петерсен подал ему бумажник, который забрал у юного лейтенанта вместе с отобранным оружием. – Наверняка вы его знаете. Он довольно лихо размахивал своей пушкой.

– А!.. – Лунц оторвал взгляд от документов. – Пылкий молодой лейтенант Винтерманн. Вы были правы, забрав у него пистолет, он мог ранить им сам себя. Судя по тому, что мне о вас известно, парень сейчас не покоится на дне Тибра?

– Я так не поступаю с союзниками. Он заперт в ювелирной лавке.

– Ну конечно, – кивнул полковник, будто не ожидал ничего иного. – Заперт. Но он ведь наверняка может…

– Учитывая, как я его связал, – вряд ли. Вы не только меня печалите, полковник, но еще и оскорбляете. Почему бы вам было не дать ему красный флаг или барабан? Что-нибудь такое, что всерьез привлекло бы мое внимание?

Лунц вздохнул:

– Юный Ганс вполне хорош в танке, но изысканные манеры не его стиль. Кстати, я вас не оскорблял. Слежка за вами была исключительно его идеей. Естественно, я знал, что он замышляет, но не стал ему мешать. Шишка на лбу – не слишком большая плата за тяжко заработанный опыт.

– Он ее даже не получил. Союзник все-таки.

– Жаль. Помогло бы усвоить урок…

Полковник замолчал, услышав стук в дверь. Вошел портье с бренди и бокалами. Петерсен разлил напиток и поднял свой бокал:

– За операцию «Вайс»!

– Прозит. – Лунц пригубил бренди. – Не все гестаповцы варвары. Операция «Вайс»? Так вы знаете? Вам вроде бы не положено. – Лунц по-прежнему оставался невозмутим.

– Я знаю много такого, чего мне знать не положено.

– Вы меня удивляете, – сухо заметил Лунц и пригубил еще. – Превосходно, превосходно. Да, у вас есть склонность подмечать вроде бы несущественные, но вместе с тем секретные мелочи. И еще эта ваша любовь постоянно повторять слово «союзник». Что, в свою очередь, вызывает определенный интерес к вашей персоне – интерес, который, вы, возможно, считаете чрезмерным.

– Вы мне не доверяете?

– Вам придется подольше потренироваться изображать из себя обиженного. Естественно, мы вам доверяем. Ваше досье – а оно немаленькое – говорит само за себя. Что нам, а особенно мне, нелегко понять, так это то, почему человек с подобным досье выступает на стороне – боюсь, мне придется сказать в открытую – предателя. Я не оскорбил ваши чувства?

– Для этого вам сперва придется их поискать. Напомню, что это ваш фюрер вынудил нашего князя-регента подписать два года назад тот договор с вами и японцами. Полагаю, именно его вы имели в виду под предателем? Несомненно, он был слаб и нерешителен, возможно, труслив, и вряд ли его можно было назвать человеком действия. Не стоит его за это винить – тут постаралась природа, а против природы не попрешь. Но он не предатель – он сделал для Югославии все, что мог, пытаясь избавить ее от ужасов войны. «Болье гроб него роб». Знаете, что это значит?

Лунц покачал головой:

– У вас такой замысловатый язык…

– «Лучше смерть, чем рабство». Именно это кричали толпы югославов, когда узнали, что князь Павел согласился на Тройственный пакт. Именно это они кричали, когда Павла свергли и пакт денонсировали. Народ не понял одного – нет никакого «него», никакого «чем». К ним пришли и смерть, и рабство, когда фюрер во время одного из своих знаменитых приступов ярости разрушил Белград и раздавил армию. Я был среди тех, кого раздавили. Ну… почти.