Я следила за ним, чувствуя, как ком в горле сжимается всё туже. Его профиль на фоне солнечного света казался острым, как лезвие.

– Что-то не так? – спросила я, почти шёпотом, когда он отвернулся к окну. – Новый закон…

– Закон, да, – Ренц резко обернулся.

Его взгляд метнулся ко мне, затем упал на ковёр с вытканным гербом, потом снова ускользнул в окно, где золотистая пыль танцевала в лучах.

– Но законы, госпожа Лаар… они не всегда успевают за людьми.

Он вдруг шагнул к тяжёлым шторам, схватил их и резким движением задёрнул, погружая кабинет в полумрак. Воздух, ещё недавно пахнувший кофе и дубом, стал тяжёлым, густым.

– Госпожа Лаар, – голос адвоката звучал приглушённо, будто сквозь бархатную тьму. – Я могу быть с вами откровенным?

Мой взгляд застыл на его сжатых кулаках.

– Конечно.

– К сожалению… Вы… ничего не получите. Ни дома, ни аптек, ни лабораторий. Ничего.

Воздух в затемнённом кабинете превратился в ледяную массу. Я сжалась в кресле, впившись пальцами в кожу подлокотников. Губы сомкнулись, и я почувствовала резкий привкус меди – закусила губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Солнечные лучи, пробивавшиеся крошечными щелями сквозь плотные шелковые шторы, резали глаза.

Ренц отвернулся, его силуэт казался чёрным и непроницаемым на фоне темноты.

– Всё имущество… ваш супруг переписал на…

Мужчина запнулся, и это промедление было хуже любого слова.

– На свою любовницу? – вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержать дрожащий голос.

– Я не вправе рассказывать о таких… деталях, – произнёс Ренц с подчёркнутой, ледяной формальностью.

В кабинете повисло молчание. Сколько оно длилось? Минуту? Пять? Время будто спрессовалось в плотный комок. Я слышала только тиканье часов на стене и собственное неровное дыхание.

Внезапно Ренц порывисто шагнул к своему столу, заваленному папками. Он нервно провёл рукой по стопке бумаг, отодвинул несколько дел и выудил из-под них тонкую стопку листов, скреплённых небрежно воткнутой латунной булавкой.

– Как я уже сказал, – произнёс Ренц, протягивая мне бумаги, – я не вправе рассказывать о делах моего клиента, но… Думаю, вы вправе знать.

Дрожащими пальцами я приняла документы.

– Скорее всего, Корин знал о скором принятии нового закона о разделе имущества супругов, – голос Ренца вновь обрёл деловую ровность, но где-то в глубине, словно отголосок, слышалась усталая горечь. – Поэтому он заранее озаботился оформить всё “должным образом”.

В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, буквы на бумаге плясали и расплывались перед глазами. Я вдохнула полной грудью, заставив зрение сфокусироваться.

Юридический язык был сух и точен. А в самом низу последней страницы, под аккуратными, бездушными строчками договора, выделялись две подписи.

Первая – размашистая, энергичная, с сильным нажимом, выводившая знакомое до боли имя: Корин Лаар.

Рядом – вторая. Мелкая, аккуратная, почти каллиграфическая, с характерным изящным завитком в конце “д”: Аделаида Лаар.

Дарственная. На неё. На его мать.

Глава 8

Чёртов сукин сын! Мерзавец! Совершенно бессовестный, расчётливый ублюдок! Он ведь всё, абсолютно всё, переписал на свою драгоценную мамочку! Каждый кирпич, каждую щепку нашего общего прошлого!

Сейчас, в этом душном кабинете, мне дико захотелось схватить эту проклятую дарственную и разорвать её. Не просто разорвать, а измельчить в бешеном порыве на крошечные, нечитаемые клочки. А потом, вернувшись в дом, что уже никогда не будет моим, запихнуть эти бумажные осколки в глотку Корину. С такой силой, чтобы он захлебнулся своей же подлостью.

Наверное, Ренц заметил, как мои пальцы судорожно сжались вокруг хрустящих листов. Бумага смялась. Я мельком увидела, как глаза адвоката расширились, а в их обычно спокойной глубине пронёсся испуг. Он явно представил, как его безупречно составленный документ превращается в мусор.

Этот миг чужого страха отрезвил меня. Я тут же разжала пальцы, стараясь расправить помятые уголки, глубоко, с усилием выдохнула, и лишь затем протянула документы обратно Герману.  В каком-то смысле, он мне помог. Он вошел в положение, этот аккуратный юрист в идеальном костюме, и я не могла, просто не имела права его подставить.

– Спасибо вам, Герман, – закрыв глаза, я заставила себя успокоиться.

У меня не было ни сил, ни времени, ни права устраивать здесь истерику. Её нужно было устраивать тогда, дома, когда Корин, с наглым спокойствием, привёз эту… эту миловидную стерву! А сейчас… Сейчас уже поздно. Поздно кричать, поздно рвать на себе волосы. Оставалось только глотать горькую пилюлю правды.

– Простите, – я посмотрела Ренцу в глаза. – Но… разве мужу не требовалось моё согласие? Хотя бы формальное? Хотя бы для приличия?

– К сожалению, с учётом структуры владения активами, согласие супруги не является обязательным. Это абсолютно законно.

– Очень жаль, – выдавила я.

– Поверьте, мне тоже, – произнёс Ренц искренне.

– Благодарю вас, – ещё раз механически поблагодарила я, цепляясь за формальности как за спасательный круг. – Но… у меня остался вопрос. Наши сбережения. Те, что были на счетах. Корин… он не мог переписать их на мать.

Герман Ренц молча кивнул, без лишних слов вернулся к папкам на столе, и через мгновение достал ещё несколько отпечатанных листков.

– Обычно такие документы хранятся в сейфах дома, но ваш муж предпочитает, чтобы все финансовые и юридические документы хранились в одном месте.

– Очень удобно, – съехидничала я.

Ехидство – единственное, что у меня осталось. Сарказм был горьким щитом против нарастающей паники.

Если дарственная представляла собой сухой лес юридических терминов и безликих формулировок, то банковские выписки, которые Ренц протянул мне, были испещрены колонками безжалостных цифр. Даты, суммы, номера счетов – холодная хроника предательства. Корин… он действительно обо всём подумал.

Я никогда не недооценивала острый ум и предпринимательскую жилку своего мужа, его умение просчитывать ходы на несколько шагов вперёд. Но масштаб этого… этого методичного опустошения наших счетов был слишком велик даже для него. Цифры сливались перед глазами, образуя устрашающую картину: Корин не просто снимал деньги – он делал это постепенно, систематически, месяц за месяцем, словно выкачивал кровь по капле. Суммы были значительными, но не запредельными, выбранными так, чтобы не вызывать немедленных подозрений.

“Куда?” – застучало в висках. – “Куда он мог потратить такие деньги?”

На свою баронессу? Накупил ей украшений? Подкупил её отца дорогими подарками? Или, может, вырыл яму где-нибудь в лесу и сложил все деньги туда, как какой-нибудь плешивый дракон? Хотя нет, конечно… Корин не был драконом…

Он вырыл яму как обычный смертный маг – со страхом и трепетом, озираясь по сторонам и вздрагивая от каждого хруста ветки. Потом засыпал её землёй, замаскировал листьями и мхом, отметил место замысловатой системой зарубок на деревьях, которую на следующий день благополучно забыл! Лживый, жалкий выродок!

Представляя всё это, я невольно рассмеялась. Герман Ренц что-то буркнул, забрал бумаги из моих рук и быстренько ретировался к двери.

– Софи! – крикнул он. – Принеси, пожалуйста, графин с прохладной водой. – Ренц сделал паузу, и я отчётливо почувствовала на своей спине, тяжесть его задумчивого взгляда. – А, впрочем… принеси бренди. Старый, из углового шкафа. И два бокала.

Я почти не обращала внимания ни на адвоката, ни на влетевшую в кабинет секретаршу, которая, словно перепуганная птичка, мельтешила у стола. Мир сузился до одной точки.

– Выпейте.

Голос Ренца донёсся сквозь туман в голове, и почти сразу же перед моим лицом возник бокал. На его толстом, прохладном стекле я смутно различила мелкие капельки конденсата. В нос ударил резкий, терпкий, но безусловно благородный аромат выдержанного алкоголя.

– Полегчает.

Я молча протянула руку и залпом осушила его. В горле вспыхнул огненный вихрь. Я невольно поморщилась, сжав веки. Через мгновение тяжесть в груди действительно чуть отступила, сменившись тёплой, разливающейся по телу волной. Чувства притупились, мысли замедлили свой безумный хоровод. Но я знала – это лишь временный эффект. Подарок дорогого яда. Иллюзия покоя.

Ренц тем временем тихо чокнулся краем своего бокала о край моего – пустого – и осушил свой одним точным движением. Глоток прозвучал неожиданно громко в тишине.

– Мне, наверное… лучше уйти, – хрипло произнесла я.

– День только начался, – спокойно проговорил Ренц, отставляя бокал. – Вы ещё успеете в администрацию. Бракоразводные прошения рассматривают до обеда.

Я кивнула. Встала и на негнущихся ногах прошлёпала к выходу.

– Ещё раз… – уже у самой двери обернулась, опершись рукой о косяк для равновесия. – Большое спасибо. За… всё.

– Жаль, что я так и не смог вам ничем помочь.

– О нет, – я покачала головой. – Вы помогли…

“По крайней мере, теперь я знаю, чего ждать от этого цирка уродов” – закончила я мысленно и, кивнув Ренцу на прощание, вышла.

Секретарша в приёмной проводила меня долгим молчаливым взглядом.

Выйдя на улицу, я словно шагнула в печь. Солнце уже стояло высоко в безоблачном небе цвета выцветшей бирюзы. От утренней, едва уловимой прохлады не осталось и следа. Улицы тяжело вздыхали от летнего зноя. Воздух дрожал над раскалённой брусчаткой, густой, как парное молоко. Даже сочная зелень каштанов и лип на бульваре, была бессильна перед этой духотой.

Местная детвора, радостная и беззаботная, давно оккупировала все деревянные скамейки у фонтанов. Они плескались в их прохладных, искрящихся на солнце струях, разбрызгивая капли во все стороны и визжа от восторга. А те, кто мог себе позволить – важные господа и разодетые дамы – неспешно прогуливались по тенистым аллеям, сжимая в ладонях небольшие, искусно огранённые камни охлаждения, от которых веяло слабым, но спасительным холодком.

У меня не было охлаждающего артефакта. Я укрывалась от палящего солнца в тени зданий, двигаясь вдоль стен, словно вор. Алкоголь, выпитый в кабинете Ренца, уже начал испаряться, и боль, смешанная с жарой снова, обрушилась на меня со всей своей беспощадностью.

Администрация располагалась в самом центре городской площади – высокое здание из светлого камня с колоннами и широкой лестницей. Я поднялась по ступеням и нырнула в прохладу просторного холла.

Здесь было тихо и пусто – только скрип пера секретаря да приглушённые голоса из-за закрытых дверей. Я остановилась перед столом регистратора – пожилой женщины с седыми волосами, стянутыми в пучок.

– Чем могу помочь? – она подняла на меня усталые глаза.

– Я хотела бы подать прошение о разводе.

Регистратор окинула меня внимательным взглядом, задержавшись на измученном лице и простом платье. В её глазах не было ни осуждения, ни сочувствия – только профессиональное бесстрастие человека, повидавшего слишком много чужого горя.

– Третья дверь направо, – сказала она. – Подойдите к мастеру Кронгу. Он занимается семейными делами.

Я поблагодарила её и направилась по длинному коридору.

Мастер Кронг оказался низеньким, круглым человечком с редкими волосами. Он быстро заполнил нужные бумаги, задавая короткие, деловые вопросы:

– Причина?

– Измена, – я произнесла это слово, глядя прямо в его маленькие острые глазки.

– Имущественные претензии?

– Нет, – горько усмехнулась. – Никаких.

Мастер Кронг бросил на меня быстрый взгляд, но тут же вернулся к своим бумагам.

– Подпишите здесь и здесь, – мужчина протянул мне перо.

Я взяла его в руку. Перо показалось мне неожиданно тяжёлым.

Одна подпись – и вся моя прежняя жизнь будет перечёркнута. Одна подпись – и я больше не жена.