– Держись! – успел услыхать Тимофей Браун, а в следующий момент ушам его стало больно от невообразимого грохота. Ударная волна накатила и швырнула батискаф, крутя и переворачивая.

Жалкие потуги Тимы, ухватившегося за подлокотники, не были засчитаны – его сорвало с места, пронесло над пультами и с размаху приложило к переборке, разбивая голову, рассаживая весь бок чем-то острым и твердым.

Бортинженер потерял сознание и уже не помнил, как все вокруг переворачивалось, как его безвольное тело бросало то об пол, то об потолок, как швыряло от борта к борту. А потом рванула вторая торпеда.

Тупой механизм наводки промахнулся по кувыркавшейся «Аппалузе» и увел торпеду на циркуляцию, автоматически включая поиск цели. И, видимо, определитель «свой – чужой» не сработал. Описав крутую дугу, торпеда наметилась на БПГ, слишком близко подошедший к атакованному батискафу. Взрыв не смог проломить борт из крепчайшего пиробата, однако прочный корпус батискафа напоминал лежачего снеговика, и торпеде удалось «добиться» разгерметизации на стыке – в перемычке меж двух пустотелых шаров возникла трещина. Этого было достаточно – холодная вода под давлением в шестьсот атмосфер взрезала борт, как гильотина, мигом заполняя БПГ и превращая батискаф в давильню.

«Аппалуза» в этот момент как раз выравнивалась, и второй взрыв бросил ее кормой вперед.

Несчастного Брауна вышвырнуло из рубки в переходный отсек, прямо на сегментарный люк в машинное отделение…

…Очнулся Тимофей лишь к утру и обнаружил себя лежащим на полу посреди переходного отсека, закукленным в стерильный эластик с ног до головы, как мумия в свои пелены. Он был до того слаб, что не мог пошевелиться, да это и к лучшему – меньше испытаешь боли.

Браун услышал звяканье в машинном отделении и позвал Виктора. Губы раскрылись, шевельнулся распухший прокушенный язык, но даже шепот не получился.

Волин с головой, повязанной полотенцем – светлый чуб забавно торчал, напоминая собачье ухо, – сам выглянул из люка и радостно ощерился:

– С добрым утром, беспризорник! Живой? Ну и ладушки! А то я уж думал, что всё… Ты столько крови потерял, что… Если в тебе ее с полстакана осталось, то хорошо. Все бинты на тебя извёл, представляешь?

– Х-де мы? – выдавил Тимофей.

Виктор почесал в затылке.

– Знать бы… – сказал он со смущением. – Приборы не фурыкают, а батиметр можно выкидывать – кажет глубину в четырнадцать тысяч! Ниже Марианской впадины. Пипец!

– П-плывем?..

– На дне лежим, и то косо! Зато мы в догонялки выиграли – тот БПГ бульки пустил, словил собственную торпеду!

Виктор хрипло рассмеялся и тут же скривился, касаясь повязки.

– Сильно… тебя? – выдавил Тимофей.

– Пустяки, – бодро отмахнулся Волин, – дело житейское! Так, задело слегка… Короче, двигатель мне уже не починить – там всё в лом. Трубы скрутило и поплющило, сепаратор сорвало и об борт шандарахнуло, турбина гавкнулась… Кое-как с балластными цистернами справился… да фиг там! Принять балласт получается, а продуть цистерны – никак… Прогуляюсь наружу, попробую заклеить надувные поплавки. Тут у меня где-то баллон с гелием валяется… или с аргоном? Не помню. В общем, надую «шарик», и будет нам аварийное всплытие…

– Превосходно… – просипел Тимофей Браун.

Жизнерадостный смех Виктора отдалился от него, растворяясь в обморочных потемках.

Вторично Браун пришел в себя, когда батискаф сотрясся, становясь на ровный киль. Противный скрежет проник сквозь толщу брони и сработал как будильник. Видимо, грунт был скалистый или усыпан глыбами базальта.

Впрочем, подобные мысли пришли к Тимофею гораздо позже, а в самый момент возвращения сознания он не думал вовсе – уж очень муторно было. И больно, и противно, и погано. Порой быть при смерти гораздо паршивее, чем просто умереть, уснуть и видеть сны, быть может…

Виктор стоял рядом, почерневший, ссутулившийся, с глазами, красными от бессонницы. Под широким носом, облезлым красным «сапожком», запеклась кровь, смахивая на гитлеровские усики. Волин держался за открытый люк шлюз-камеры, словно боясь упасть. Заметив, что бортинженер смотрит на него, он вяло улыбнулся и дернул рукой, должно быть, изображая жест приветствия.

– Глубины тут… Пипец… – измолвил командир батискафа. – Мы на отметке четырнадцать тысяч с чем-то метров. Исправный у нас батиметр… И батик хорошо давление держит. «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Он все это проговаривал, словно по обязанности, через силу, не испытывая на самом деле ни ужаса, ни восторга человека, измерившего бездну.

– Поспал бы… – осилил фразу Тимофей.

Волин выслушал его, обдумал совет, глубокомысленно пялясь в переборку, и покачал головой.

– Потом, – вздохнул он. – Как начнем всплывать – сразу занимаю горизонтальное положение и буду так валяться до глубины ноль… Тебя надо срочно к врачам, а у нас даже спирта нет. Забыли мы аптечку, представляешь? А у тебя уже раны воспалились, какой уж тут сон… Я тебя и трогать боюсь, ты весь в дырках. Вот, думаю, цапну, а он и сломается… Или кровью истечет. – Виктор глубоко вздохнул и с силой потер лопухастые уши, встряхнулся. – Ну ладно. Пошел я.

Он поднял штору бокса, за которым скрывался скафандр высшей защиты, и влез внутрь, открыв овальный люк на «спине». Скафандр больше всего напомнил Брауну толстую матрешку, к которой приделали ноги-тумбы и руки в обхват. Лица Виктора видно не было, оно скрывалось за узкой смотровой щелью, а над нею проступали полустершиеся цифры – «962».

Зашелестели псевдомышцы-усилители, и Волин осторожно развернулся в своем громадном и неуклюжем «одеянии».

– Слышь? – послышался голос Виктора, огрубленный звучателем и показавшийся механическим. – Шлюз маленько… того… пропускает. Главное, шлюз на продувку как раз работает, а цистерны – ни в какую… Так что придется тебе потерпеть – в отсек нальется ведер десять забортной воды.

– Х-холодной? – осведомился бортинженер.

– Плюс один и три… – вздохнул командир.

– Плюс?.. Хм… Ступай, Витя, не обращай на меня… внимания.

Только быстрее возвращайся… ладно?

– Я только туда и обратно! Не боись, у меня кислороду на полтора часа. Сейчас ровно два ночи. К утру успею, хо-хо!

Волин скрылся в шлюз-камере и закрыл за собою внутренний люк. Вскоре загудела вода, и из щелей над крышкой люка забили кинжальные струи, раздирая пластиковую облицовку и даже сетку термоэлементов.

Вода забрызгала, подтекла, и Тимофей содрогнулся от касания мокрого и холодного. Вздрог полуживого тела едва не погасил огонек сознания.

– Превосходно…

Хлябь поднялась до самого комингса, залила Брауну уши. «Утону еще…» – проползла равнодушная мысль. Он заметил необычный, голубовато-серый оттенок воды, на поверхности которой часто лопались пузырьки, донося тишайшее шипение.

По батискафу разнеслись стуки и грюки, что-то провернулось с визгливым скрежетом, позже стали слышны ритмичные щелчки и бацанье – будто по борту лупили футбольным мячом. А потом все звуки перекрыло пронзительное шипение – это надувался аварийный поплавок, силикетовый баллон. Когда он сдут, то напоминает нашлепку, плотно прижатую к борту. Стоит в него пустить газ, как баллон раздуется и потянет «Аппалузу» вверх, к воздуху и солнцу. Но где же Витя? Почему он медлит?

Батискаф дрогнул, приподнимая нос, – разлитая вода загуляла по отсеку, окатывая Брауна с головой. Тимофей лишь слабо отфыркивался, поневоле сглатывая «газировку». Она не была горько-соленой, как морская вода, скорее солоноватой, вроде «Ессентуков».

Если притерпеться, то даже вкусной покажется. Да где же Витя?

«Аппалуза», подтянутая кверху одним поплавком, накренилась, и вода отхлынула, покрывая ноги до пояса и плещась в углу. «Хоть не утону… Витя!»

По борту часто застучали, перемежая короткие удары длинными. Азбука Морзе?

Браун прислушался, борясь с наплывами дурноты: «Не… лнуйся… Люк заклинило… Все бу… ОК… бе нужней… …ппалуза не вынесет двоих…»

– Нет… – застонал Тимофей. – Витя, нет…

Тело не позволило душе долго мучиться – обморок затопил сознание, как вода – отсек.

Проснулся Браун от того, что потеплевшая водичка с шумом окатила его. Он резко сел, отдуваясь и ошалело утирая лицо.

Батискаф качало на волнах, а в верхнем иллюминаторе мелькало то голубое небо, то изумрудный океан, ладонями волн шлепавший «Аппалузу» по бортам.

Тимофей Браун резво вскочил, цепляясь за скобу, и только тут его окатило ужасом – он же при смерти! Он потерял много крови, у него разбита голова, а в боку, на ноге, на спине плоть разорвана до кости!

Браун резко задрал куртку, оголяя бок. Да вот же – куртку словно ножом исполосовали! И на теле шрамы… Бледно-розовые, неровные бороздки. А выглядят так, будто раны затянулись год назад! Тимофей поглядел в треснутое зеркало, отразившее узкое костистое лицо с твердыми чертами, искаженное и бледное. Из-под темной чёлки глядели серые глаза, пытая с растерянностью: а как же Витя?..

Тимофей бросился в рубку. Часы над пультом были неумолимы – восемь утра. Виктор Волин, пилот батискафа и просто хороший парень, давно уже был мертв.

«Ну мог же ухватиться за что-нибудь, – промелькнуло у бортинженера в голове, – всплыли бы вместе…» Да куда там… Шесть часов поднималась «Аппалуза», а Вите бы и двух хватило. Проклятая бездна…

– Замечательно! – выдохнул Тимофей Браун.

Без сил опустился он на пол и обхватил голову руками, жмурясь и чувствуя жгучую влагу на глазах. Зашипел, замычал, раскачиваясь, совершенно не ведая, что ж ему делать теперь и как жить дальше, имея столь тяжкий долг, который и вернуть-то нельзя. И некому уже…

…Два долгих дня и две нескончаемые ночи носило «Аппалузу» по волнам Великого или Тихого, пока на исходе недели батискаф не заметили с борта сухогруза-катамарана «Милагроса». Подняли на палубу «подводный обитаемый аппарат», «экипаж» отвели в кают-компанию, где накормили от пуза и выслушали сбивчивый рассказ.

Выслушали и не поверили – спасенный врал нагло и неумело. Какие, к дьяволу, страшные раны, да еще причиненные позавчера, если сегодня этот брехун здоров и румян?! Ясно же – запаниковал бортинженер, струсил, бросил товарища на дне, а сам спасся. Ну и кто он после этого?

Команда балкера стала избегать Тимофея, а если кому и приходилось пересекаться с ним на палубе, тот обходил спасенного, как пустое место, – трусов и врунов в ТОЗО не жаловали. Дошло до того, что капитан, жалеючи, предложил Брауну рассказать, как все было по правде. Не трусить, а набраться смелости и честно признаться в содеянном. Тимофей не выдержал и ударил капитана. Команда балкера с удовольствием отметелила «это трусливое брехло» и выбросила Брауна в ближайшем порту, на плавучем острове «Моана-3».

В тот же день Тимофей заказал билет на стратолет и вернулся «на берег». Поселился в Евразии у деда Антона – в поселочке Мутухэ, зажатом между Сихотэ-Алинем и Японским морем. Устроился смотрителем плантации ламинарий, влюбился в местную «Мисс», наблюдающую врачиню Марину Рожкову.

Через неделю его страшные шрамы рассосались совершенно, оставив по себе гладкую и чистую кожу, а вот болячка в душе не проходила – грызла и грызла, поедая поедом…

Часть первая. КОНШЕЛЬФ

Глава 1. УБИЙСТВО НА ОПУШКЕ КЕЛПА

Евразия, Дальневосточный регион, Сихотэ-Алиньская система поселков. 2095 год

Удар был резким и точным. Браун даже не заметил, как кулак Хлюста врезался ему в челюсть. Слепящая вспышка – и он выпал в нокаут.

Тимофей быстро пришел в себя, выплывая из звенящей мути, но вскочить, чтобы дать сдачи, у него не получилось – набросились все четверо. Васька Хлюстов, коренастый малый с квадратным лицом, обрюзгшим от пьянки, саданул его ногой по ребрам.

– Почку ему пробей, Хлюст! – взвизгнул, брызгая слюною, Димка Башкатов, прозванный Башкой, высокий и кривобокий – одно плечо выше другого. – Слышь? Почку!

– Чё разлегся? – пыхтел Васька, пиная лежачего. Брыластые щеки его вздрагивали при каждом пинке. – Разлегся тут…