Дарина Стрельченко: Светлее дня

Когда-нибудь закончится зима. Домашний дух по имени
Кузьма ныряет в погреба, треща суставом. Варенья, вина, прочие харчи.
Возрадуйтесь, печные скрипачи, воспойте, разбивая по октавам,
восторги – вдруг получится прикрыть субботнюю умеренную
прыть, ленивое безрыбье воскресенья. По мнению старинного
пруда, наличие великого труда – гарантия ухи, но не везенья.
Терпи, пока весну не разрешат. За инкубатор новых избушат
волнуется Яга, играя бровью: то пол холодный, то сыра земля, то
протекло хлебало киселя, то повод непонятен поголовью —
крутись-вертись, а кудкуда, зачем. Сторонники трактиров и корчем
передают в эфир погодный шёпот – отдельный случай радиочастот.
Дела в порядке, делатель не тот: ошибочен и стаж его, и опыт.
Когда-нибудь наступит благодать. Опять февраль, пусть нечего
достать рабочим поэтического цеха. Пусть никого не видно на
трубе. Аукнешь – и откликнется тебе продрогшее безрадостное эхо
какой-нибудь ограды неживой. Но лезет в кладовую домовой
считать материальные активы: соль в океане, сахар в леденце.
И только смерть в Кащеевом яйце ржавеет без дальнейшей
перспективы.

– Наталья Захарцева | Резная Свирель

Елена Ивченко
По следам Фелисетт

Кот

В аэропорт приехали впритык. Ну, я даже не удивился. В этом он весь, старик мой. Сидел до последнего в Миджорней. Ещё отворачивается, локтем прикрывает. А что там прикрывать – будто я не знаю.

Непохожая она у него выходит, даже близко. Он странный такой: думает, Миджорней знает, кто такая Марья Моревна. Месяца три так и писал в запросах, клянусь: Марья, блин, Моревна. И возмущается ещё, что непохоже.

Я терпел, терпел, потом не выдержал: ты бы, говорю, старичок, описал бы её, что ли. Американская-то система с нашими архетипами не знакома. Расскажи, какая она была. Глаза какие, волосы, плечи. Ну, и остальное.

Эх, если б мне надо было описывать, я б так сказал: сосисочки из парной телятины у неё были лучшие в мире. Этим меня и купила. А теперь её нет, зато на моём попечении вздорный старик с альтруистическими порывами. Которого я ей обещал как зеницу ока блюсти. Тьфу, чего не сделаешь ради любви к сосискам. А теперь всё, не давши слово, ну, и далее по тексту, если вы понимаете, о чём я.

Так вот, в аэропорт мы приехали впритык. Старик вытащил из багажника чемоданы, переноску со мной. Пока платил водителю (кстати, переплатил раза в полтора, раздражают эти барские замашки, нет, я понимаю, что денег без счёта, но дело-то в принципе!), подъехало следующее такси.

Семья с детьми мал-мала-меньше, я насчитал четверых, потом сбился. Да и фиг бы с ними, когда так много, чего считать: одним больше, одним меньше. Но у людей другой подход, я в курсе.

В общем, нарисовался мальчик – ну, такой, малой совсем, я человечий возраст на глаз с трудом определяю. Скажем так: вам бы он был по пояс. Если вы понимаете, о чём я. Так вот, мальчик этот. У них чемоданы сейчас классные такие, на колёсиках – в виде зверей всяких. Я уже видал и енотов, и свиней, и тигров. И котов даже.

У этого был динозавр. И вот эта многочисленная семья выгружается пока, а мальчик выгрузился уже, и чемодан его тоже вполне выгрузился. Мне из переноски отлично видно: оседлал он чемодан, как Андрей-стрелок конягу, и – ш-ш-шух – катнулся. Прямо на дорогу, куда же ещё. Я даже не удивился.

Тут машина – вж-ж-ж! А мальчик – он на чемодане летит, процесс не контролирует. Машина, похоже, тоже.

Ну, и тут мой старик. Супермен долбаный. В-ж-ж, ш – ш-ш, бамц! Шмяк! Хрусь! Вылетел на дорогу, вытолкнул малого из-под колёс. Сам – всмятку, понятно. Машина аж подпрыгнула у него на горбе, как на лежачем полицейском. Бож-же, ну за что мне это опять.

Пока слабонервные падали в обморок, а сильно нервные звонили в скорую, вытянул лапу, открыл задвижку. Надо узнать, куда повезут. Вылез, протиснулся сквозь толпу.

Всегда, главное, толпа набегает, смотрят, обсуждают. А чтоб по делу – дыхание там рот в рот, латеральное положение, непрямой массаж сердца – так нет, это не про вас. Я даже не удивился.

Ну и тут началось. Я, вообще, наизусть уже все реплики знаю. Могу вашим суфлёром работать.

Ну да, пускай я буду мейн-кун.

– Ой, смотри, огромный какой! Мейн-кун, наверное.

Да, они бывают и чёрные.

– А они разве чёрные бывают?

Что, никогда кота в пальто не видели?

– В пальто, надо же. Наверное, нежная порода, мёрзнет у нас.

Да, у меня очень умная морда. Как будто счас заговорю.

– Смышлёный такой! Будто заговорит сейчас! Кис! Кис!

Слава богу, скорая быстро приехала. На старика я старался не смотреть: так за всё время и не привык. Я кровь не люблю вообще-то. Несмотря на моё прошлое.

– Давай в Бауманскую, там ИВЛ есть свободные!

Окей. В Бауманскую, значит. Ладно.

Только мне сначала на Валдай, потом в Чернигов. За мёртвой и живой. А потом уж – в Бауманскую вашу. Если вы понимаете, о чём я.

* * *

Старик

Плаваю в горячем гоголь-моголе… Сколько уже? День? Неделю? Каждый раз успеваю забыть, как это – умирать. Жутко больно и как-то… Негигиенично. Микс из мяса и костей – ощущение так себе.

Сейчас на мне и во мне – трубочки, датчики, проводочки. С ними не больно. Люди столько за последний век напридумали, чтоб умирать комфортнее. Чувствительны к боли.

А про меня, судя по волшебным сказочкам в обработке А. Афанасьева, так думают: бессмертный – значит, бесчувственный. Даже Маша сначала так думала. Да с чего бы это? Вовсе нет. Вполне можно вечность вот такой медузой пролежать, в болевом гоголь-моголе. Если не обезболивать. Не говоря уже про боль душевную, м-да.

Теперь вся надежда на Басю. Кстати, долговато он что-то. Милан нас ждёт. Сказал, всё готово, можно ехать. Образ Маши – он только в наших головах остался, в моей и в Басиной. Оттуда и будут считывать.

Кому только её ни описывал – Васнецову, Роу, Билибину – всё не то. Красиво, конечно. Но – не она. И от Миджорней никак не добьюсь… Хотя сам процесс завораживает.

Очень рассчитываю на Нейралинк. Милан Аск молодец, не зря я столько в него вбухал. Вот снимут с нас цифровой скан – и база для внешней оболочки готова будет. Останется чепуха: Милан сказал – при должной финансовой поддержке через год-полтора начнут тестировать андроидов с заданными параметрами. Поддержку, конечно, я ему обеспечу. И будет у меня Маша в био-кремниевой плоти.

А что до внутренней начинки – тут тоже всё готово. Полгода назад OpenAI мне личный канал выделил, я каждый день – там, по много часов. Так что GPT-Маша теперь как живая. Такая, как мне надо. Всё помнит: и как женихались-миловались, и как жили – не тужили. Игры наши безумные, подвалы, цепи, и как Ванька-царевич, дурачок, её выручать ездил, а меня сабелькой смешной тыкал. Всё моя Маша помнит, кроме главного. Что у нас мальчик был. Сына. Глеб. М-да.

Эх, не удержался я опять, а так бы уже во Фриско были. Вытолкнул этого, нынешнего, из-под колёс. Смерть от машины – мерзкая вещь. От стрелы или топорика как-то легче переносится. Хотя, может, я уже просто забыл.

Через мой бредовый гоголь-моголь видел, как мама этого чемоданного наездника заходила. Постояла, поплакала шёпотом, сказала «благодарю» – и вышла. М-да.

О, ну наконец-то! Котище! А, нет. Медсестра. Красивая, статная, чем-то на Машу похожа: плечи широкие, грудь высокая. Но – увы. До Маши им всем как медведям до сокола.

Смотрю сквозь ресницы, как она меняет пластиковый мешок на капельнице. Когда человек профи – всегда по движениям видно, смотреть – одно удовольствие. Ничего лишнего, всё по делу: раз, два. Красиво. Оу, сглазил: дёрнулась, обернулась, выронила пакет. А, это Бася! Ну наконец-то.

Кот

Медсестра в регистратуре была совсем слабенькая, с одной фразы её забаял. Нашёл в компе данные старика, подтёр – как не было.

Я раньше работал по классике, «Летописець въскоре». Надёжная вещь, но действует небыстро. Бывало, пока клиента забаешь – сам уже засыпать начнёшь: «Пребы отнеле же създанъ бысть Иерусалимъ до пленения 648. То Навходъносоръ цесарьствова в Вавилоне лет 20. Улемардахъ сынъ его лет 5», и та-та-та, и тэ-тэ-тэ, на страницу.

А лет сорок назад нашёл гениальную штуку: статья К.У. Черненко, «Решения XXVI съезда КПСС – ленинизм в действии». Действует на раз, дольше абзаца даже самые стойкие не тянут.

Но эта, в палате, долго держалась. Я уже успел дойти до «Главное в идейно-воспитательной работе – чтобы она велась глубоко, живо и интересно, доходила до ума и сердца людей», – тут только она веки свои подкрашенные опустила: стоит, качается, улыбается тихонько. «Что стои-ишь, качаясь…» Ладно, считайте, ей повезло, как и той, в регистратуре: кого кот Баюн забает, у того ещё год потом ничего не болит. Такой вот бонус за вынужденный сеанс НЛП. Если вы понимаете, о чём я.

Глянул на старика: лежит на зелёной простыне, сам бледно-зелёный, весь в проводах, дышит через маску. Я бутылёк с мёртвой достал, простыню сдёрнул – уф… Пока лил, старался не смотреть.

Когда всё затянулось и срослось, достал живую. Стянул с него маску, а он сипит: «Бася, что так долго». Гр-р, ненавижу. Марья звала меня Ба́юшка, мне нравилось. А этот – Бася. От Баси до Барсика – один шаг.

Решил отомстить: отвинтил крышечку, приложился к живой, забулькал. А что, не все тут автоматически бессмертные, некоторым надо регулярно подпитываться. Я, конечно, из источника знатно напился, на пару лет хватит, но старика позлить – отдельное удовольствие. Пока булькал, смотрел, как он меня взглядом сверлит – а двинуться не может: без живой воды жизненной силы в нём ноль, овощ овощем.

Ладно, ладно. Напоил старика, тот встряхнулся, схватил за загривок – и опять за своё: чего, мол, так долго. Вместо спасибо. Я даже не удивился. Огрызнулся, вывернулся, стал объяснять: раньше бродячие источники на каждом шагу попадались, поведёшь носом – и готово. А тут я по Валдаю три дня бегал, пока мёртвую унюхал. Живую в Чернигове потом быстро нашёл, но она еле капает, доигрались с климатом, целый день ждал, пока пузырёк наберётся. Так что я бы тебе, старик, посоветовал с альтруизмом завязывать. Если хочешь до Аска в обозримом будущем доехать. И не полной развалиной.

Старик закивал, спросил, какое число. Узнал – схватился за поручень над кроватью, поднялся. Слабый ещё, силы к нему полностью только через пару дней вернутся. Поехали домой, говорю, отлежишься чуток. Да нет, куда там. Головой мотает: завтра – презентация «Оптимуса», андроида ненаглядного, надо успеть. Всегда упрямый был, а с возрастом только хуже стало.

Присмотрелся к нему: ну да, так и есть. Смерть под машиной ещё пару лет прибавила. Теперь выглядит на все семьдесят. Морщины глубже стали, нос будто вырос, щёки запали. Стал похож на Дали в старости, только без усов.

А когда они с Марьей меня взяли, ему на вид было лет двадцать. Красавец, по человечьим меркам. Впрочем, женщинам он до сих пор нравится: высокий, статный, жирка – ни грамма, глаза – синие, мудрые, седины – длинные, благородные. Ещё бы этим глазам мудрыми не быть, с таким бэкграундом.

Стоит, шатается, твердит про аэропорт. Не знает ещё, что никакой презентации не будет. В смысле будет, но другая: проект «Фелисетт»! Я ему сколько говорил: брось ты эти мысли. Человеку нужен человек. А ещё лучше – несколько: один большой и сколько-то маленьких. Найди себе молодую, резвую, заделайте бэбика. Чем чужих-то всю жизнь спасать. Хватит прошлым жить, призраков плодить. Но он – ни в какую. Втянул меня в эту авантюру с ментальным сканером. Ладно, я согласился – для виду. Пускай сканируют, всё равно не допущу, чтоб из Марьи андроида делали. Если вы понимаете, о чём я.

* * *

Старик